Чистый исторический интернет
более 300 ресурсов с достоверной информацией

Главный исторический портал страны

Узлы Мединского

Хочу предложить вашему вниманию главу из книги Сергея Черняховского «Политики, предатели, пророки. Новейшая история России в портретах (1985-2012)» (М,:Книжный мир, 2015, с. 282 - 290), посвященную непростой миссии, которая выпадает на долю Министра культуры России в современном обществе, и тому, как принял вызов своего времени Владимир Ростиславович Мединский.


Назначение политолога и писателя Владимира Мединского министром культуры – самое неожиданное и вызывающее интерес из всех назначений в нынешнем кабинете.


О том, кто станет министром культуры, вообще особенно не гадали и не придавали этому значения. В отличие от вопросов о министрах финансов, энергетики, обороны, внутренних дел, образования и т.д.


Просто потому, что прежний министр Авдеев, с одной стороны, не вызывал аллергии, с другой – само министерство давно не воспринималось как значимое и скорее выполняло некие хозяйственно-распорядительные функции в области музеев, театров и близких им, на словах вызывающих пиетет, но поддерживаемых исключительно остаточно учреждений.


Ни роли Министерства культуры СССР во главе с Екатериной Фурцевой, ни роли Наркомпроса Луначарского оно не играло – от него этого не ждали и как значимое оно никем, кроме бюджетно-зависящих от него сфер не воспринималось.


Яркими публичными фигурами во главе него могла бы считаться лишь четверть века назад Николай Губенко и Юрий Соломин, недолго и почти одновременно возглавлявшие министерства Союза и России, но, скорее, в силу своей популярности как актеров.


В полной мере значимой политической фигурой был Луначарский, потом этот пост стал явно второстепенным и инструментальным. Фурцева его получила в качестве почетной отставки в 1960 году, утратив при этом место Секретаря и члена Президиума ЦК КПСС. И уже потом, с нуля сумела сделать министерство значимым фактором общественной жизни. Настолько, что после ее смерти его отдают Петру Демичеву, входившему во второй, если не в первый эшелон политического руководства СССР.


В этом отношении Мединский – политик по роли и политолог по специальности – и это дает основание полагать, что данное назначение – это признание за не только министерством культуры, но и самой культурой не просто частью развлекательной, а частью лично творческой сферы, но именно признание ее политической роли.


Собственно Мединский об этом и сказал в одном из первых интервью – что культура это не некая социальноостаточная сфера, что к ней надо относиться как к сфере, определяющей национальную самоидентификацию человека и общества. Функционально в политической системе общества культура – это сфера производства «Латентных образцов», того, что определяет системы поведения человека, тип его реакций, характер поведения в социуме и полисе.


Если Мединский видит свою задачу в этом, в обеспечении именно этой роли культуры, превращении ее из некого фактора «официального язычества» в фактор собственно культуры, то есть, скрепляющего общество самосознания – именно это и является объективно наиболее востребованной задачей. Потому, что на сегодня российское общество и его сознание расколоты. Есть, как минимум, три основные политико-историко-культурные сектора общества. Первый – идентифицирующий себя в первую очередь по принадлежности к советскому периоду – и это далеко не только избиратели КПРФ – этот сектор присутствует среди симпатизантов всех политических сил. Второй сектор, идентифицирующий себя по принадлежности не то к периоду между февралем-октябрем 1917 года, не то с мифологическим восприятием реформ Александра Второго, не то вообще с сугубо прозападной ориентацией – те, кого условно, неточно и ошибочно принято называть «либералами». Третий сектор – те, кто живет картинами «старой доброй дореволюционной России».


Между ними – огромный раскол в оценках и суждениях и по отношению к прошлому, и по отношению к настоящему и будущему. Хотя раскол по отношению к прошлому – среди них превалирует.


Сфера культуры может этот раскол сохранять и воспроизводить – может пытаться преодолеть. Что правильнее и реалистичнее – отдельный вопрос. «Лидеры секторов» больше тяготеют к продолжению противостояния. Общество – больше настроено на некое интегрирование.


В этом отношении Мединскому придется выбирать – либо он будет культивировать ожидания одних секторов, либо он будет стремится обеспечить то, что принято называть признанием «равнозначимости досоветского и советского периодов истории».


При этом он определенным образом детерминирован, если не в своих действиях, то в оценках его самого теми или иными своими прежними действиями. С одной стороны – он озвучивал идею переноса тела Ленина из Мавзолея и переименования станции метро «Войковская» и прилегающих одноименных объектов. То есть – обозначал в своей позиции солидарность с досоветскими секторами. С другой – активно выступал против атак на советскую


историю и советские ценности.


Пока получалось примерно так: Россия – великая страна с великой историей. К несчастью – большевики во главе с Лениным разрушили славную старую Россию. Но затем они же, во главе со Сталиным, сделали ее еще более великой, разгромили фашизм, спасли от него мир.


Не оценивая эту трактовку по существу, можно отметить лишь ее сложность для политического позиционирования. Потому что советский сектор никогда не согласится и не простит Владимиру Мединскому каких-либо атак на то, что можно назвать «ленинско-октябрьской героикой», а «квазилиберальный», да и «дофевральский» - признания ценности советской эпохи.


В данном случае вопрос не о том, чтобы подсказывать Мединскому, какую идентификационную позицию выбирать на будущее – дважды доктор наук и сам может в этом определиться. Вопрос в том, что данная позиция задач «воссоединения истории» и национальной идентификации не решает.


И он попадает в эпицентр нескольких узлов. Первый узел заключается в том, что если действительно вести активную культурную политику, если превращать Минкульт в активное министерство – нужны деньги. Не на те или иные запланированные ремонты и реконструкции музеев – на программы развития и поддержки искусства, на политику поиска и выращивания талантливой молодежи, на государственные заказы в области кинопроизводства. На зарплаты актерам и работникам культуры, чтобы одни не метались между спектаклями в поисках того или иного подножного корма и съемок в рекламе, а вторые занимались творческой работой в своих музеях и институтах. А не изматывали себя поточными экскурсиями на стороне.


То есть – нужны деньги – и значительно большие, чем есть. То есть – нужно чтобы не только Мединский и наиболее интеллектуальные группы признали, что культура первична, но чтобы это восприняло и общество, и особенно власть, в том числе – ее финансовый блок.


Второй узел, точнее – другой узел, потому что они несоподчинены – это как раз вопрос отношения к истории. Потому что культуры вне отношения к истории не бывает. Здесь Мединский оказывается в определенного рода Клещах – с одной стороны сразу после назначения удар по нему нанесли «квазилибералы», действительно подняв волну чуть ли не истерики по его поводу. Но с другой – одновременный удар нанесли и коммунисты, в лице Зюганова обвинив и в антикоммунистичности, антисоветскости, русофобстве. Заодно можно ждать удара и от «дофевральских ностальгентов».


Хотя со стороны тех, кто считает себя коммунистами и защитниками советского наследия, может быть, умнее было бы понять то просоветское, что защищает Мединский и с одной стороны поддержать его в этом, а с другой – опереться на это самим.


То есть – ему нужна некая интегрирующая историческая парадигма, некая база для определения которой у него есть.


Что у него есть?


Он понимает, что культура и история должны работать на интеграцию национального самосознания, а не на постоянное воспроизведение раскола.


Он понимает, что любой нации нужна версия истории, позволяющая своей страной гордится, а не считать себя вечными учениками, «прокаженным», которому постоянно твердят о никчемности его истории и культуры и предлагают пойти в ученичество к иным нациям и культурам – в основном существующим в нынешнем благополучном виде за счет того, что как раз Россия (СССР) их защитила (неоднократно) и дала возможность существовать как независимым и благополучным народам.


Он понимает, что нужно объединяющее видение отечественной истории и культуры, как восходящей линии, как истории и культуры великих достижений и подвигов, хотя проведенной и через преодоление огромных проблем и огромных препятствий. И это единство должно включать в себя, как самоценные, периоды дореволюционной и послереволюционной России.


Он понимает, что и история, и культура – это не абстрактно познавательные и развлекательные сферы. И одно, и другое – это информационное пространство, в котором ведется борьба: борьба за национальный суверенитет, борьба за самоуважение, борьба за состояние морального духа. И она ведется не в силу того, что кто-то сплел некий «русофобский заговор» - а в силу того, что у страны – есть конкуренты, которым не нужно, чтобы она оказалась сильнее их – а страна усиливается не только экономикой, но и верой народа в свои возможности, в свои прежние успехи и в свою возможность добиться новых.


Поэтому, когда его критики предъявляют ему обвинение в том, что он по изменению в своем отношении к истории на место самоценности фактов ставит значимость их политической интерпретации – прав он, а не они. Потому что есть история, как историческая наука, как часть процесса познания. Но есть ее использование в политических целях, когда те или иные факты, допускающие разную трактовку, используются для борьбы против твоей страны. И отдавать это пространство под контроль цивилизационных конкурентов – нелепо, как и нелепо под видом непредвзятости отдавать историю в качестве оружия в руки своих противников.


«Как лезвие меча история длинна, но память коротка ее как рукоять. Послужит лишь тому оружием она, кто сможет рукоять в своей руке зажать».


Факты не воюют с фактами – но их интерпретации воюют друг с другом. Есть основания полагать, что Мединский это понимает.


Вопрос в том, насколько он сможет это понимание воплотить в политике и работе своего министерства.


И третий узел проблем как раз и состоит в том, останется все это лишь личным пониманием Мединского, или реально воплотится в деятельности его министерства.


У него есть шанс. Есть множество проблем. Но есть и шанс. Стать неким новым Луначарским. Стать создателем новой культурной политики в стране, где четверть века никакой культурной политики не было вообще.


Многие из того, что для этого нужно – он, кажется, понимает. Вопрос в том, насколько ему удастся этот шанс реализовать.


После того, как Владимир Мединский в одном из интервью, оппонируя апологетике деидеологизации, высказал резко прозвучавшую, но вполне очевидную мысль, что человек без идеологии уподобляется животному – итак недолюбливающие его представители псевдолиберальных групп явно ощутили приступ ненависти в его адрес. То же «Эхо Москвы» один за другим стало вывешивать выпады в его адрес – более или менее озлобленные на том основании, что он предпочитает осмысленное искусство – бессодержательному.


В этом отношении неприятие слов Мединского о значении идеологии – это всего лишь отстаивание своего права на то, чтобы продаваться той идеологии, которая в данный момент окажется выгоднее и доходнее.


Фраза о том, что человек без идеологии превращается в животное – на самом деле предельно точна и не в переносном, а в прямом, собственном смысле слова. Не в плане той или иной атаки на представителей той или иной политической линии, а сугубо в научном смысле слова.


Человек – биосоциальное существо. Вне своего социального существования он действительно оказывается всего лишь животными – как сходили с ума и превращались в животных реальные Робинзона, прожившие в одиночестве обычно более двух лет.


Социальность человека – не в факте его жизни в социуме. Она в его существовании в определенном, рождаемом социумом смысловом и ценностном поле. Человека от животного в конечном счете отличает одно – наличие того, что для него важнее его биологического существования. Целей и ценностей, за которые он готов отдать свою жизнь. То есть – в том или ином виде идеологии.


Идеология – это не декларирование лозунгов. Это – цели и ценности. То, чего он хочет достичь и то, чем в этом стремлении он не может поступиться. Там, где он не стремится ни к чему – и для него не важно ничто (или если его цели сведены исключительно к удовлетворению физиологических потребностей и инстинктов и ради них он готов пожертвовать любыми ценностями) – он и перестает быть человеком.


Здесь есть момент, связанный с отличием идеологии от религии, но он лишь в том, что если религия опирается, прежде всего, на веру, в самом веровании находя подтверждение истинности своего видения мира, идеология


опирается, в первую очередь, на научное познание, сочетая его с выходящей за рамки исключительно рационализма эмоциональной и психологической приверженностью принятой картине мире.


Идеология всегда, конечно, включает в себя интерпретацию – но, чтобы иметь интерпретацию, она должна опираться и опирается на более или менее достоверно установленные и научно подтвержденные факты.


Политическая идеология включает в себя, прежде всего аксиологию, то есть – систему ценностей, политическую доктрину и экономическую доктрину – устойчивые представления о том, каково для носителей данной идеологии желательное, предпочтительное политическое и экономическое устройство общества.


Тех, кто с ненавистью твердит о вечном зле идеологии, не устраивают несколько вещей.


Во – первых, характер устойчивости идеологии. То есть, невозможность подчинить себя конъюнктуре: либо ты веришь в то, что снял в том же «Белорусском вокзале», либо ты веришь в Чубайса.


То есть, при прочих равных, идеология предполагает невозможность продаваться. И для того, кто своим амплуа в жизни сделал признание права на продажность (что, впрочем, тоже есть определенная идеология), это уже ненавистно и недопустимо, потому что как минимум его моральное право на продажность ограничивает. Или обнажает, демонстрируя, что внутренняя сущность данного режиссера либо «интернет-деятеля» - продажность, как таковая.


Правда, здесь тоже есть некоторая граница. Если продажность воспринимается как высшая ценность, то есть, данный субъект за право продаваться готов пожертвовать жизнью – это, все же, идеология. Если не готов – уже обращение в состояние животного.


Второй момент, не устраивающий определенные политические группы в утверждении права общества на идеологию – это не протест против идеологии как таковой, это превентивная мера против того, чтобы эта идеология оказалось не той, которую предпочитают они.


Для них провозглашаемое неприятие идеологии – это не борьба за свободу от идеологии. На самом деле не имеющий идеологии и не может быть свободен, не имея своих целей - он всегда зависит от целей других.


Для них не приятие идеологии – это борьба за их свободу навязывать остальным предпочтительную для них идеологию: либо свои цели и ценности, либо сверхценность отсутствия ценности и свое право жить исключительно животным существованием.


И третий момент, определяющий их протест против признания права общества и всех остальных на обладание идеологией – это то, что теми, кто обладает утвердившейся идеологией практически невозможно манипулировать.


Обладание идеологией – это обладание своим пониманием мироустройства, мировоззрением. Понимание того, чего ты хочешь от жизни, чего хочешь в ней добиться. В данном случае речь не о том, что идеология все это позволяет иметь – речь о том, что идеология именно в этом и заключается.


И человека, который знает, чего он хочет, чему он служит к чему идет, подчинять чуждым для него целям почти невозможно. Там, где есть идеология (верная или неверная, прогрессивная или реакционная) – там уничтожается возможность манипуляции.


И именно это предельно не устраивает как те экономические группы, которые заинтересованы в навязывании большинству целей меньшинства, так и те профессиональные группы, которые манипуляцию сознанием людей сделали своей основной профессией. Равно как и свою неограниченную продажу услуг в сфере этой манипуляции.


И поэтому эти и экономические, и профессиональные группы ненавидят и будут ненавидеть и информационно терроризировать и Мединского, и любого, кто будет отстаивать простую истину: человеку нужна идеология – просто потому, что у него есть право оставаться человеком. А не становится, подобно адептам проходящего в последние четверть века разрушения страны, животными.


Поэтому «Эхо Москвы» ругает Мединского. И добивается показательного успеха: шаг за шагом рейтинг министра культуры и его место по рейтингу в составе кабинета министров повышается.


Будет «Эхо Москвы» ругать больше – рейтинг будет расти быстрее. Так сегодня устроена жизнь: если тебя ругают «Эхо Москвы» и представители данной политической тенденции, значит, ты сделал что-то полезное для страны.


И значит, твоя популярность будет расти.


И значит – ты человек, а не животное.


 

0 Комментариев


Яндекс.Метрика