Фильм о Зое Космодемьянской. Сделать пожертвование

Фильм о Зое Космодемьянской

Пожертвовать

Сергей Мачинский

Ключи от души

Мерцающий огонек коптилки гонял тени по углам блиндажа. Осклизлые бревна наката будто выпрыгивали из тени и возвращали Ее в реальность. Она прищуривала глаза и смотрела на Его лицо. Большая короткостриженая голова, с сединой, отливающей благородным, таким неуместным здесь серебром, покоилась на свернутом ватнике.

Она смотрела на Него и вспоминала, как первый раз увидела его во время награждения, давно еще в 1942 на Невской Дубровке. Крепкий молодой парень, в залихватски сбитом на затылок танкошлеме. В коротких, для удобства и с шиком подвернутых валенках, чтоб удобнее было управлять танком. Он улыбался всем, первый орденоносец бригады тяжелых танков. Первый орденоносец первых самых тяжелых лет войны. Он улыбался всем, а Ей казалось, что только ей.

А сейчас перед ней лежал на нарах, смертельно уставший мужчина. Ранние морщины у глаз, тревожно подрагивающие веки, руки иногда сжимались в кулаки, а мышцы напрягались. Он и сейчас во сне вел свою тяжелую машину по полю боя. А может он шел по зеленому лугу и размашисто вел косу выкашивая полосу? Кто знает.

Она тихо поднялась с нар, стараясь, чтобы они не скрипнули и ему достались еще минуты сна и покоя. Юркнула в мешковатый темно синий комбез, накинула ватник и еще раз посмотрела на Него. Вместе, только вместе всегда и на всегда, шептал он ей ночью…. Да только так, сколько отпустит Господь. Да она комсомолка, но пусть, здесь с ними будет кто-то свыше. Ремень, кобура, санитарная сумка и рогулина танкового ключа в карман. Он запрещал ей брать этот ключ. Специальный ключ от люков танков. Он говорил ей, если танк подбит, уже нет смысла вскрывать его люки. Он страховал ее, лишая мысли о необходимости бежать по полю к горящим машинам и под ливнем пуль карабкаться на исклеванную чужим железом броню, ежесекундно ожидая взрыва боекомплекта или очереди пулемета в упор.

Она выскользнула из прокуренного, затхлого блиндажа и голова закружилась от морозного свежего воздуха. Лес оживал. Тенями метались посыльные, на исходные проходили стрелковые роты, скрипя валенками по свежему снегу. Заправив челку под шапку, поправив кобуру и сумку с красным крестом, она на секунду замерла с мыслью: «Может еще раз взглянуть на него?». Чуть взмахнув рукой, побежала к санбату.

Стрелковая дивизия с приданными частями и тяжелая танковая бригада, выходили на исходные в темноте зимнего утра. Еще раз она видела его мельком у строя танков, получающего, как и другие командиры, боевую задачу. Она помахала ему, но в темноте он ее не заметил. А может, сделал вид, что не заметил, а может, он уже был там, на заснеженном поле, за рычагами своего танка.

Залп орудий, один второй, третий. По заранее выявленным целям. Артподготовка, и затянутый дымом передний край немецкой обороны. Сизый выхлоп, вонючий солярный дым и враз ставший грязным снег, под танковыми траками. Как нити, туда, к немцам, дорожки танковых следов с рубленными квадратами машин в их окончании. А позади – частым пунктиром, с винтовками на перевес стрелковые цепи.

И все закружило…. Султаны разрывов снарядов и мин, нити трассеров, грохот и крики. Крутнувшись в разрыве, остановился первый танк. Санитары стрелковых рот приволокли первых раненых. Серые лица, окровавленные руки, шинели и ватники. Торчащие обломки костей, сизые змеи выпущенных кишок и запах крови, тола, пороха и смерти. Пожилой санитар с волокушей за спиной, выдохнул с хрипом: «Много там их, померзнут». Выдохнул и потащил свою ношу дальше к землянкам санбата.

Бой вдалеке разгорался. Звонко, тукали танковые орудия, рычали пулеметы. Она нахлобучила шапку и одним рывком перекатилась за бруствер траншеи. Дорожка следов его танка не прерывалась дымом в конце, жирным масляным столбом смерти в небо. Значит, жив. Ползком вперед. Серый скрюченный бугорок человека, мертв. Еще один, и еще. Стеклянные остановившееся взгляды. Один, второй, третий. И вот испуганный, просящий, полный боли, но живой взгляд. Бинт, одинаковые для всех, но не дежурные слова женщины. Матери, дочери, сестры. «Потерпи милый, потерпи дорогой, скоро станет легче!». Один, второй, третий.

И вдруг как дернуло что-то. Дорожка, его дорожка, там вдали, в ее продолжении черный столб дыма. Ползком, перебежками туда. Грязно-белая громада танка замерла, неестественно задрав ствол орудия в небо. Чадный черный дым только рождается в моторном отсеке. Пули, как сбежавший из улья пчелиный рой, жужжат уже постоянным гулом.

Обжигая руки о накалившуюся броню, наверх – к люку мехвода. Ключ– в скважину. Поворот. Не заклинило. Внизу в мареве, пороховой гари и мазутного дыма безжизненно свесился ребристый верх танкошлема. Поднять. Под мышки ремень. Рой стальных пчел гуще.  Обдирая в кровь обожженные пальцы, наверх из узкого люка – тяжелое безжизненное тело.

Они скатились под гусеницы разгорающегося танка, оба уже не раз прошитые пулями, и так и остались лежать у его разорванной гусеницы. Он и Она. А наступление опять захлебнулось. Потом в штабах, долго разбирались. Искали и находили виноватых. Осуждали и наказывали. Писали похоронки и наградные. А на поле и за первой линией немецких траншей, снег наводил порядок и заметал тела тех, кто не был ни в чем виноват. А потом люди в шинелях без ремней, с одинаково серыми лицами и пустыми глазами убирались за снегом. Они стаскивали тела в большие воронки. И эти люди тоже были не в чем не виноваты. Они были не хуже и не лучше тех, кого они бросали на дно ямы. И неизвестно еще кому больше повезло, думали они.

Он лежал на дне ямы раскинув руки и ноги, словно смотрел и любовался зимним серым небом. Только разодранный, почерневший комбинезон и обожженное лицо возвращали к войне. Ее тело люди с серыми лицами качнув за руки бросили вперед. Она взмахнула руками, как птица крыльями, скрылась за краем воронки, и люди не видели, как упав на него сверху, ее губы коснулись его обгоревшей щеки в последнем земном поцелуе. И со всех сторон убитыми, мертвыми птицами, взмахивая крыльями прожженных шинелей и ватников, в воронку падали тела солдат.

А где-то рядом или далеко, а может, на облаке или прямо на краю огромной ямы, молодая женщина тихо положила голову на грудь молодому красивому мужчине с Красным Знаменем на выглаженной гимнастерке. И, улыбнувшись, сказала: «Ну вот и все!». Он нежно обнял ее и глядя на яму спросил: «Думаешь это все?». Она, тихо улыбаясь у него на груди, ответила: «Нет. Они вспомнят. Те, кто придет за нами, обязательно вспомнят, пусть позже, но они обязаны помнить». И они обнявшись пошли на встречу свету.

Я их видел. Техника – лейтенанта кавалера ордена «Боевого Красного знамени» Моисеева Михаила Ивановича и санинструктора 1-й танковой бригады Белкину Зинаиду Ивановну, награжденную посмертно медалью «За отвагу». Я не знаю было ли то, что я написал, на самом деле. За ним ли бежала Зинаида Белкина в адский огонь затяжного, встречного боя… Или просто, как тысячи солдат Великой Отечественной войны, выполняла свой долг, я тоже не знаю.

Я знаю одно: они были, и они есть. И я верю: они рядом. Я их видел. Они были вместе в той воронке, и нам, поисковикам, удалось установить их имена. Но тайна осталась.

Что же могли, что должны были нам рассказать два сгоревших, ржавых башенных ключа, с остатками ткани танковых комбезов, лежавшие на обгорелых черных костях? Может, это ключи к нашим мозгам или любому другому месту, где у нас хранится душа. И тогда – уж кто что услышит…


Просмотры: 5
Оценить:
0 Комментариев