Чистый исторический интернет
более 300 ресурсов с достоверной информацией

Главный исторический портал страны

Последнее наступление русской армии

Год выхода: 2014
Просмотры: 19
Оценить:

Текст выступления

 

Последние попытки наступательных действий русской армии на восточном фронте у нас обычно связывают с авантюризмом и амбициями Александра Керенского. Характерна оценка историка Анатолия Уткина. Сначала он цитирует Керенского: «возобновление активных операций русской армии спустя два месяца после охватившего ее паралича было продиктовано как абсолютная необходимость внутренним развитием событий в России». А далее пишет: «Где русский имитатор Бонапарта увидел этот диктат? В конечном счете доморощенные русские социалисты, потеряв всякую ориентацию во внутренней обстановке, бросили русские дивизии в наступление под пулеметы».

Второй не менее известный довод: это вина союзников, требовавших от русских уже невозможного. Правды в этом доводе столько же, сколько и в рассуждениях об амбициях Керенского. То есть, и то, и другое замечание справедливо, однако, далеко не только это определило тогдашнее решение наступать. Сама армия, или точнее, ее руководство разделилось на ярых сторонников и противников наступления. И обязательства перед союзниками в данном случае играли уже второстепенную роль. Существовала иллюзия, что успешное наступление позволит сплотить, разваливавшуюся армию.

Вот как, например, аргументировал необходимость наступления генерал Деникин, бывший в это время начальником Штаба Верховного главнокомандующего: «... В пассивном состоянии, лишенная импульса и побудительных причин к боевой работе, Русская армия несомненно и быстро догнила бы окончательно, в то время как наступление, сопровождаемое удачей, могло бы поднять и оздоровить настроение если не взрывом патриотизма, то пьянящим, увлекающим чувством победы. Это чувство могло разрушить все интернациональные догмы, посеянные врагом на благодарной почве пораженческих настроений социалистических партий. Победа давала мир внешний и некоторую возможность внутреннего. Поражение открывало перед государством бездонную пропасть. Риск был неизбежен и оправдывался целью — спасение Родины».

Так что, как видим, дело было не только в Керенском и союзниках. Многие русские генералы готовы были тогда поставить на кон — ради спасения Отечества — последнюю карту. Это было ошибочное решение, но двигали ими боль и отчаяние.

Как пишет известный военный эксперт, генерал Николай Головин: «Вера в возможность спасти армию от разложения при посредстве наступления породила мысль сформировать для участия в этом наступлении ударные части из добровольцев. Согласно настроению того времени, эти части получали различные революционные наименования. Особенно горячим сторонником таких формирований был генерал Брусилов».

В его приказе по фронту говорилось: «Для поднятия революционного наступательного духа армии является необходимым сформирование особых ударных революционных батальонов, навербованных из волонтеров в центре России, чтобы этим вселить в армии веру, что весь русский народ идет за нею во имя скорого мира и братства народов с тем, чтобы при наступлении революционные батальоны, поставленные на важнейших боевых участках, своим порывом могли бы увлечь за собой колеблющихся».

Ради успешного наступления русское командование согласилось даже с идеей создания женских воинских частей. Мария Бочкарева возглавила первый батальон, названный «Женским батальоном смерти». Но и такие новшества не могли, конечно, переломить общей тенденции.

Были, разумеется, и те, кто таким планам противился. Но лишь на словах, а не на деле. В обстановке всеобщей растерянности многие генералы готовы были высказывать свою точку зрения, но уступали натиску людей, настроенных более решительно. Вот, что писал Брусилову по поводу наступательных планов такой авторитет, как генерал Алексеев: «Совершенно не разделяю надежд Ваших … Сбор в тылу армии неизвестных и необученных элементов вместо ожидаемой пользы может принести вред для ближнего тыла Ваших армий. Только извлечение надежных людей из состава войск может дать подготовленный материал для формирования. Таков мой взгляд, который не могут изменить Ваши соображения».

Алексеев был, конечно, прав. Нежелание дальше воевать, охватившее страну, никак не способствовало притоку добровольцев из тыла. В результате в ударные батальоны шли в первую очередь лучшие люди — в основном офицеры и унтер-офицеры из уже развалившихся частей. Их положение в прежних частях, распропагандированных большевиками, становилось просто нестерпимым. Повлиять на солдатскую массу и некомпетентные распоряжения солдатских комитетов они не могли. С другой стороны, находится среди разбушевавшейся солдатской толпы, офицеру было уже просто опасно.

Как пишет тот же Головин: «Казалось бы, что подобный оборот дела должен был подсказать нашему высшему командному составу мысль об ином употреблении формировавшихся отборных частей, чем это было предположено Брусиловым и другими инициаторами. Эти отборные части должны были бы послужить той силой, на которую можно было опереться для того, чтобы остановить революцию и привести армию и страну в порядок. В этом отношении эти ударные батальоны послужили бы ценнейшей поддержкой для казачьих, кавалерийских и артиллерийских частей, разлагавшихся гораздо медленнее, чем пехота, в которой за время войны выбыл почти весь кадровый состав».

Думаю, что и Головин несколько преувеличивает возможности этих ударных батальонов. Во-первых, сомнительно, что они вообще годились для выполнения полицейских функций. Во-вторых, сплоченность даже этих ударных батальонов, как показало дальнейшее наступление, было преувеличено. И, наконец, в третьих, точку невозврата Россия уже прошла.

Перед наступлением 1 июля произошла перегруппировка и в верховном, и в высшем командовании на фронтах. Главковерхом вместо Алексеева был назначен Брусилов, а на место последнего, т.е. главнокомандующим армиями Юго-западного фронта, был назначен Корнилов. Комиссаром при нем стал хорошо всем известный Савинков. Чудесные были времена!

Как пишет Андрей Зайончковский, «после невиданной со стороны русских по мощности и силе артиллерийской подготовки войска почти без потерь заняли первую неприятельскую позицию. И не захотели идти дальше. Начался уход с позиций целых частей».

Всякие активные действия прекратились. Надежды на удачный ход наступления рухнули. Солдат хотел идти не вперед, а назад — домой.


 

Дополнительная информация по теме ...

 

Фрагмент из книги Евгения Белаша «Мифы первой мировой» [1]:

«3 июня офицер 1-го гвардейского корпуса писал родным с Юго-Западного фронта: «Мы назначены для развития удара… К самой идее наступления я отношусь отрицательно. Я не верю, что с такой армией можно победить. Если же наступление будет неудачно, то правительство и весь командный состав полетит к черту. Они играют опасную игру. По-моему, наступление — легкомысленная авантюра, неудача которого погубит Керенского». 11 июня командир того же корпуса докладывал о полках, в которых прибывшие пополнения составляют 60-80% боевого состава рот, что крайне неблагоприятно отразилось на боеспособности. «В настоящее время настроение полков не дает возможности поручиться, что таковое выдвижение [в первую линию] будет выполнено».

С началом «наступления Керенского» 16 (29) июня войска требовали «ураганного огня» любой ценой, «не считаясь с возможностью повреждения орудий» и несмотря на возражения опытных артиллеристов — кроме повышенного износа орудий, особенно тяжелых, и расхода снарядов, частая стрельба затрудняла корректировку. Тяжелая артиллерия часто привлекалась для обстрела несвойственных ей целей. Поэтому вследствие чрезмерно интенсивной стрельбы и некачественных снарядов, разрывавшихся в стволе, всего за 5 дней вышла из строя пятая часть всех орудий трех ударных корпусов 10-й армии. При этом тяжелая артиллерия особого назначения (ТАОН) потеряла половину орудий, а оставшиеся имели незначительный запас снарядов. Однако при значительных повреждениях оборонительных сооружений людские потери противника оказались минимальными, он смог подтянуть резервы и даже обстрелять 18 июня готовые к атаке части.

Несмотря на превосходство в живой силе в 3 раза, а на направлении главного удара — в 6 раз, многие части не поддерживали наступление, а в ударных быстро нарастали потери, особенно офицеров, шедших впереди. К 1-2 (14-15) июля наступление на Юго-Западном фронте замерло окончательно. Потери трех наступавших армий за время операции составили 1222 офицера и 37500 солдат, причем отборных частей.

Как и в 1916 г., наступление русской армии не совпало по времени с наступлением союзников. Тогда как тактический немецкий контрудар 6 (19) июля под Тарнополем превратился в крупную операцию.

9 (22) июля атака трех немецких рот обратила в бегство 126-ю и 2-ю Финляндскую стрелковые дивизии. Один ударный батальон, прибывший в тыл XI армии, задержал за одну ночь в окрестностях местечка Волочиск 12000 дезертиров. По воспоминаниям П.Н. Врангеля, «прорыв революционной армии», о котором доносил председателю правительства князю Львову «военный министр», закончился изменой гвардейских гренадер, предательски уведенных с фронта капитаном Дзевалтовским. За ними, бросая позиции, побежала в тыл вся XI армия… «Демократизированная армия», не желая проливать кровь свою для «спасения завоеваний революции» бежала как стадо баранов… Пехота наша на всем фронте продолжала отходить, не оказывая врагу никакого сопротивления. В день фронт наш откатывался на 20-30 верст». Даже после наведения дисциплины и успешных атак полки оставляли позиции и уходили в тыл. И показательно состояние армии, которую может разогнать один «предательский» капитан, точнее, штабс-капитан, командир роты.

10 (23) июля 1917 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал от инфантерии Л.Г. Корнилов запретил всякого рода митинги и заявил: «Самовольное оставление позиций, непроявление необходимой стойкости и упорства и неисполнение боевых приказов считаю изменой Родине и революции. Приказываю всем начальникам в подобных случаях, не колеблясь, применять против изменников огонь пулеметов и артиллерии». Но было уже поздно».


Фрагмент из книги Николая Головина «Россия в Первой Мировой войне» [2]:

Вопрос о наступлении

«Ограниченное понимание психически-социальной природы революции привело наши высшие военные круги к мысли об излечении армии от революционного процесса путем перехода в наступление; это наступление было отложено на июнь месяц ввиду заявления большинства войсковых начальников о необходимости 1-3 месяцев для того, чтобы пережить революционный кризис.

Вот как обосновывает необходимость наступления для Русской армии в 1917 г. генерал Деникин, бывший в это время начальником Штаба Верховного главнокомандующего: «... В пассивном состоянии, лишенная импульса и побудительных причин к боевой работе, Русская армия несомненно и быстро догнила бы окончательно, в то время как наступление, сопровождаемое удачей, могло бы поднять и оздоровить настроение если не взрывом патриотизма, то пьянящим, увлекающим чувством победы. Это чувство могло разрушить все интернациональные догмы, посеянные врагом на благодарной почве пораженческих настроений социалистических партий. Победа давала мир внешний и некоторую возможность внутреннего. Поражение открывало перед государством бездонную пропасть. Риск был неизбежен и оправдывался целью — спасение Родины. Верховный главнокомандующий, я и генерал-квартирмейстер (Юзефович) совершенно единомышленно считали необходимым наступление. Старший командный состав принципиально разделял этот взгляд. Колебания, и довольно большие при этом, на разных фронтах были лишь в определении степени боеспособности войск и их готовности».

Эта выдержка чрезвычайно характерно обрисовывает указанную нами примитивность мышления, с которой подходил высший командный состав к революционному процессу. В самом деле, из слов генерала Деникина видно, что весь расчет на спасение Русской армии был основан на одержании окончательной победы, приводящей к миру. Между тем в 1917 г. война находилась еще в той стадии, когда была применима только стратегия изнурения и когда наполеоновские сокрушительные удары, решающие сразу судьбу войны, были абсолютно невозможны. В особенности это было невозможно для Русской армии, которая, несмотря на то, что вышла из катастрофы в боевом снабжении, все-таки оказывалась в 1917 г. по сравнению с немцами в отношении своего вооружения более отсталой, чем в 1914 г. Эта отсталость Русской армии не позволяла не только рассчитывать на всесокрушающую победу на Русском фронте, но и вообще на большой успех, который, по словам генерала Деникина, оздоровил бы настроение армии «если не взрывом патриотизма, то пьянящим, увлекающим чувством большой победы». Наоборот, нужно было ожидать, что в лучшем случае наше наступление быстро замрет, не приведя ни к каким видимым для массы успехам.

«Риск был неизбежен и оправдывался целью — спасение Родины», — пишет генерал Деникин. Но риск бывает осмысленным и бессмысленным. Второго рода он и был в данном случае.

Мотивом, который тоже выставляли в пользу наступления, являлось то, что будто бы оно необходимо было для союзников. В данном случае этот мотив отпадает, так как наше наступление было бы полезным для общесоюзного дела только в том случае, если бы оно произошло в апреле или мае 1917 г. На это указывает в своих воспоминаниях генерал Людендорф. В июне же месяце оно представляло собой лишь изолированный удар, который  немцам легко было парировать присылкой против Русского фронта требуемых подкреплений. Поэтому наступление на Русском фронте в июне месяце для общесоюзной стратегии было совершенно бесцельно, а для самой России представлялось чрезвычайно опасной авантюрой.

Относительно утверждения генерала Деникина, что Верховный главнокомандующий генерал Алексеев был также ярым сторонником наступления, как и его начальник Штаба, генерал Деникин, мы позволим себе очень и очень усомниться. Вот как высказывается генерал Алексеев о предположенном наступлении в своем письме от 12/25 марта №2188, адресованном военному министру Гучкову:

«Что касается до намечаемых мною совместно с союзными нашими армиями оперативных планов, то об этом в данную минуту говорить уже поздно, ибо решения были приняты на конференции в Шантильи 15 и 16 ноября 1916 г. и на конференции в Петрограде в феврале 1917 г. Мы приняли на этих конференциях известные обязательства, и теперь дело сводится к тому, чтобы с меньшей потерей нашего достоинства перед союзниками или отсрочить принятые обязательства, или совсем уклониться от исполнения их.

Обязательства эти сводятся к следующему положению: Русская армия обязуется не позже как через три недели после начала наступления союзников, решительно атаковать противника. Уже пришлось сообщить, что вследствие организационных работ, расстройства транспорта и запасов мы можем начать активные действия не раньше первых чисел мая.

Данные Вашего письма говорят, что и этого измененного обязательства мы исполнить не можем. Без укомплектования начинать какую-либо операцию обширного размера немыслимо. Придется высказать союзникам, что ранее июня они не могут на нас рассчитывать, объяснив это теми или другими благовидными предлогами.

Таким образом, сила обстоятельств приводит нас к выводу, что в ближайшие четыре месяца (т.е. апрель, май, июнь и июль. — Примечание H.H.Г.) наши армии должны бы сидеть спокойно, не предпринимая решительной, широкого масштаба операции».

Проповедь наступления в среде русского командного состава отвечала желаниям новых политических руководителей страны.  Это была своего рода революционная демагогия, посредством которой многие сторонники наступления делали карьеру и выдвигались на высшие должности. Среди таковых на первом месте следует указать на генерала Брусилова, сменившего в июле месяце генерала Алексеева на посту Верховного главнокомандующего…

Вера в возможность спасти армию от разложения при посредстве наступления породила мысль сформировать для участия в этом наступлении ударные части из добровольцев. Согласно настроению того времени, эти части получали различные революционные наименования. Особенно горячим сторонником таких формирований был генерал Брусилов. 22 мая/4 июня 1917 г. он отдает приказ по фронту №561, в котором говорится: «Для поднятия революционного наступательного духа армии является необходимым сформирование особых ударных революционных батальонов, навербованных из волонтеров в центре России, чтобы этим вселить в армии веру, что весь русский народ идет за нею во имя скорого мира и братства народов с тем, чтобы при наступлении революционные батальоны, поставленные на важнейших боевых участках, своим порывом могли бы увлечь за собой колеблющихся».

Генерал Алексеев не сочувствовал этой мере. В своей телеграмме №3738 от 18/31 мая он пишет в ответ генералу Брусилову на его предположения: «Совершенно не разделяю надежд Ваших на пользу для лихой, самоотверженной, доблестной и искусной борьбы с врагом предложенной меры. Разрешаю только потому, что Вы мысль эту поддерживаете...»

Телеграммой же №3813 от 21 мая/3 июня генерал Алексеев сообщает генералу Брусилову: «Сбор в тылу армии неизвестных и необученных элементов вместо ожидаемой пользы может принести вред для ближнего тыла Ваших армий. Только извлечение надежных людей из состава войск может дать подготовленный материал для формирования. Таков мой взгляд, который не могут изменить Ваши соображения».

Генерал Алексеев оказался прав. С тыла могло прийти очень мало полезного элемента. Те, кто ожидал другого, а именно того, что из страны придут массы энтузиастов-добровольцев, подобно тому, как это было в большую Французскую революцию, ошибались в основной вещи: скрытой, но в то же время главной движущей силой русской революции являлось нежелание народных масс продолжать войну.

Формирование добровольческих частей вскоре же приняло тот характер, который и указывал генерал Алексеев. В ударные батальоны поступили лучшие элементы из разлагающихся пехотных частей. Среди последних далеко на первом месте в смысле разложения находились так называемые третьи дивизии, которые, как мы в своем месте говорили, были сформированы по инициативе генерала Гурко в бытность его начальником Штаба Верховного главнокомандующего. В этих разлагающихся частях положение офицеров, а также тех унтер-офицеров и солдат, которые продолжали сознавать свой патриотический долг, становилось буквально нестерпимым. Повлиять на затопившую их массу разнузданной солдатни они были совершенно бессильны. Более того, самое их пребывание в рядах своих частей угрожало их жизни, так как обезумевшая солдатская масса видела в них помеху братаний, дезертирства, всякого рода бесчинств и немедленного прекращения войны.

Уходя в ударные батальоны, эти лучшие элементы получали возможность не только продолжать исполнять свой долг, но попросту жить без постоянной угрозы избиения. Казалось бы, что подобный оборот дела должен был подсказать нашему высшему командному составу мысль об ином употреблении формировавшихся отборных частей, чем это было предположено Брусиловым и другими инициаторами. Эти отборные части должны были бы послужить той силой, на которую можно было опереться для того, чтобы остановить революцию и привести армию и страну в порядок. В этом отношении эти ударные батальоны послужили бы ценнейшей поддержкой для казачьих, кавалерийских и артиллерийских частей, разлагавшихся гораздо медленнее, чем пехота, в которой за время войны выбыл почти весь кадровый состав».


Фрагмент из книги Андрея Зайончковского «Первая мировая война» [3]:

ИЮНЬСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ

«В начале мая, когда портфель военного и морского министра получил Керенский, началась лихорадочная подготовка к активным действиям на фронте. Керенский переезжает из одной армии в другую, из одного корпуса в другой и ведет бешеную агитацию за общее наступление. Эсеро-меньшевистские советы и фронтовые комитеты  всемерно помогали Керенскому. Для того чтобы приостановить продолжавшийся развал армии, Керенский приступил к формированию добровольческих ударных частей.

«Наступать, наступать!» — истерически кричал, где это только можно, Керенский, и ему вторило офицерство и фронтовые, армейские полковые комитеты, особенно Юго-западного фронта. Солдаты же, находившиеся в окопах, к приезжающим на фронт «орателям», призывавшим к войне и наступлению, относились не только безразлично и равнодушно, но и враждебно. Громадное большинство солдатской массы было, как и прежде, против всяких наступательных действий.

«Для того чтобы оздоровить солдатскую массу», по мысли Керенского и К°, необходимо было влить в нее новые, свежие силы. Было сформировано учреждение с громким названием: Всероссийский центральный комитет по организации Добровольческой революционной армии. А это учреждение выделило из себя Исполнительный  комитет по формированию революционных батальонов из волонтеров тыла. Чтобы показать, что данное учреждение «начало жить», оно выпустило воззвание, наполненное трескучими фразами, рассчитанными на одурачивание рабоче-крестьянских масс, о спасении отечества и с призывом к наступлению и т.п.

Настроение же этих масс иллюстрируется одним из типичных писем солдат того времени: «Если война эта скоро не кончится, то, кажется, будет плохая история. Когда же досыта напьются наши кровожадные, толстопузые буржуи? И только пусть они посмеют еще войну затянуть на несколько времени, то мы уже пойдем на них с  оружием в руках и тогда уже никому не дадим пощады. У нас вся армия просит и ждет мира, но вся проклятая буржуазия не хочет нам дать и ждет того, чтобы их поголовно вырезали». Таково было грозное настроение  солдатской массы на фронте. В тылу же — в Петрограде, Москве и других городах — прошла волна демонстраций против наступления под большевистскими лозунгами: «Долой министров капиталистов!», «Вся власть Советам!». 

Перед наступлением 1 июля (18 июня) произошла перегруппировка и в верховном, и в высшем командовании на фронтах. Главковерхом вместо Алексеева был назначен Брусилов, а вскоре на место последнего, т.е. главнокомандующим армиями Юго-западного фронта, был назначен Корнилов с комиссаром при нем, эсером Савинковым.

В военном отношении план Июньского наступления был разработан по указанию союзников еще до Февральской революции, т.е. царским правительством. По этому плану основной удар предполагалось нанести армиями Юго-западного фронта, причем Северный и Западный фронты активными действиями должны были помогать  наступлению Юго-западного фронта. Западный фронт свой главный удар должен был наносить силами 10-й армии из района Крево на Вильну. Северный фронт должен был ему содействовать сильным ударом 5-й армии из района Двинска тоже на Вильну. 

Наступление на Западном и Северном фронтах, начатое во второй половине июля, сорвалось. После невиданной  со стороны русских по мощности и силе артиллерийской подготовки войска почти без потерь заняли первую  неприятельскую позицию и не захотели идти дальше. Начался уход с позиций целых частей. Всякие активные  действия на обоих фронтах к северу от Полесья прекратились. 

ТАРНОПОЛЬСКИЙ ПРОРЫВ

На Юго-западном фронте ожидаемое наступление состоялось. Общая идея операции сводилась к нанесению главного удара с фронта Поморжаны — Бржезаны на Глиняны — Львов и второстепенного с фронта Галич — Станиславов на Калуш — Болехов. Атака на Северном направлении должна была на несколько дней  предшествовать атаке на Южном направлении. Против Львова действовали части 11-й и 7-й армий, из которых около 2 корпусов должны были наступать от Поморжаны на Злочов и Глиняны и 4 корпуса от Бржезаны на Бобрка и далее на Львов. На Южном направлении XII корпус в составе 6 дивизий должен был прорвать позицию противника между Галичем и Станиславовом и наступать на Калуш, а XVI корпус — содействовать этому наступлению выдвижением от Богородчаны к р. Ломница. 

1 июля началась атака на Северном направлении. Обе армии (11 я и 7 я) в первый день имели небольшой тактический успех и заняли несколько участков позиций противника; но на следующий день бои не имели уже и этого успеха. 6 июля на некоторых участках атака была повторена, но также без успеха, и командующий 11-й  армией приступил к перегруппировкам, что являлось верным признаком неудачи. Бои в северной группе прекратились. 

Тем временем в дело вступила южная группа — 8-я армия, во главе которой недавно был поставлен ген. Корнилов. 6 июля XVI корпус начал вспомогательную атаку, сбил противника с его передовых позиций на фронте Ляховице — Пороги, завладел ими и удачно отбил все контратаки противника. 7 июля атаковал и XII корпус. 6 дивизий этого корпуса удачно прорвали передовую, промежуточную и главную позиции противника от Ямницы до Загвоздья и захватили свыше 7000 пленных и 48 орудий. На следующий день операция продолжалась, и к 13 июля атакующие части 8-й армии, заняв Калуш, вышли на линию Кропивник — р. Ломница. К этому времени наступательный порыв 8 й армии угас, и на этом прекратились ее успехи.

Наступление русских все же должно было произвести сильное впечатление на германское командование. К месту прорыва начали сосредоточиваться резервы. Легкости  перекидывания этих последних способствовало поведение французов. Крушение грандиозно задуманной Апрельской операции и официальное заявление правительства об отказе на ближайшее время от наступательных операций развязывали руки германскому командованию. И оно широко  этим воспользовалось. В первую очередь было брошено 6 дивизий и из них 2 гвардейские.

Прекращение русского наступления и вновь образовавшиеся на этом фронте внушительные германские силы вызвали у германцев естественное желание использовать положение и при успехе действовать против тыла Румынского фронта. Кроме того, наступление в этом направлении выводило германцев в богатые хлебом Украину и Бессарабию. 

Наступление германцев началось 19 июля, причем прорыв сосредоточенной массы был направлен против 11-й армии на фронте Звижень — Поморжаны. После двухдневного боя Русский фронт был здесь прорван, и 11-я армия покатилась назад, обнажив правый фланг соседней 7-й армии. Катастрофа могла бы иметь грандиозные размеры, если бы германцы бросили свою кавалерию в образовавшийся промежуток, но они этого не сделали. 

Быстрое отступление 11-й армии вынудило к отходу и 7-ю; она в свою очередь обнажила правый фланг 8-й армии. Это заставило ген. Корнилова, ставшего уже во главе Юго-западного фронта, начать отход 8-й армии, удерживая, однако, у Кимполунга стык с Румынским фронтом. Вся операция приобрела более планомерный характер. 

Вслед за прорывом против 11-й и 7-й армий австро-германцы перешли в наступление и в Карпатах против левого фланга 8-й армии. Это направление было особенно опасно для русского командования, так как могло заставить отойти и правый фланг Румынского фронта, но и здесь оно кончилось благополучно, заставив лишь немного осадить этот фланг».


Фрагмент из книги Анатолия Уткина «Первая мировая война» [4]:

Наступление Керенского

«Двадцать восьмого июня 1917 г. возвратившийся из Петрограда журналист Майкл Фарбмен делился в британской прессе: «Происходит усиление влияния социалистов-экстремистов, провоцирующих недоверие к союзникам».

Вдоль окон британского посольства прошла патриотическая демонстрация. Во главе ее шел Милюков, он поднялся на автомобиль и произнес речь. С балкона посольства прозвучали слова солидарности. Но, как пишет в воспоминаниях британский посол, «на одних речах построить продолжительное наступление было невозможно».

Отражая внутреннюю природу русского сознания, Керенский даже в мемуарах (десять лет спустя), утверждал, что «возобновление активных операций русской армии спустя два месяца после охватившего ее паралича было продиктовано как абсолютная необходимость внутренним развитием событий в России».

Где русский имитатор Бонапарта увидел этот диктат? Керенский так и не смог разобраться в потоке событий, сокрушивших его. А позднее не обнаружил внутренней честности признать историческую вину. Не общая ли это русская болезнь? Когда Керенский говорит в мемуарах о «национальном самосознании» русского народа, которое якобы ожидало финального боя, он находится в плену собственных представлений.

В конечном счете доморощенные русские социалисты, потеряв всякую ориентацию во внутренней обстановке, бросили русские дивизии в наступление под пулеметы более организованной социальной силы. 1 июля Брусилов начал свое долгожданное наступление на фронте шириной 80 километров; велось оно силой 31 дивизии при поддержке 1328 орудий. Главный удар был нанесен на Юго-Западном фронте и должен был быть поддержан на других фронтах. Цель столица Галиции Львов. 8 июля 1917 г. генерал Корнилов сумел пересечь Днестр и взять Галич и Калуж, рассекая австрийский фронт. Многое предвещало успех: 10 тысяч военнопленных в первый же день, активность чехословацких частей, сражавшихся на русской стороне против своих же неохотно воюющих соотечественников. Впереди дорога шла к карпатским перевалам, за которыми находилась венгерская граница — старый, ставший таким знакомым с 1914 г. путь. Почти в зоне досягаемости Корнилова оказались галицийские нефтяные месторождения. Австрийцы сумели собрать силы для контрнаступления только 23 июля и, бросив все резервы, прикрыли нефтяные скважины.

Чтобы бросить в бой последние национальные силы, русское командование согласилось с идеей создания женских воинских частей. Мария Бочкарева возглавила первый батальон, названный «Женским батальоном смерти». Но такие новшества не могли переломить общей тенденции. Революционный хаос уже поразил части русской армии. И результаты не замедлили сказаться. Смятением России воспользовались немцы. Гофман записывает в дневник 17 июля: «Взят Калуж, и это только первые итоги подхода германских подкреплений, теперь нам нечего бояться».

19 июля подошедшие германские части пробили в русском фронте двадцатикилометровую брешь и взял город Злочов.

26-го на захваченные территории приехал кайзер, гордый еще одним доказательством превосходства своих войск. Как отмечает Гофман, «он был, конечно, в прекрасном настроении».

Русская армия не смогли отразить германского контрнаступления, паника росла, и русская армия оставила Тернополь и Станислав. 19 июля Керенский возвратился с фронта и потребовал установления полного правительственного контроля над армией. Петербургский Совет обусловил предоставление таких полномочий немедленным провозглашением республики и наделением крестьян землей. После прочтения телеграммы о том, что немцы прорвали русский фронт, председатель правительства Львов предложил свой пост более молодому и энергичному Керенскому, сохранившему при этом и пост военного министра.

В качестве реакции на попытку Терещенко и Церетели договориться с украинской Радой в июле 1917 г. из правительства вышли кадеты. Они не могли спокойно наблюдать за тем, как распадается великая страна. После ухода кадетов в России фактически прекратило существовать коалиционное правительство. Фронт исчезал на глазах; офицеров, стремившихся остановить бегство, убивали. Британское и бельгийское подразделения броневиков умоляли бегущих русских остановиться. 28 июля австрийская армия вышла на прежнюю государственную границу у Гусятина.

Третьего августа были потеряны Черновцы. И лишь фронт генерала Алексеева, к югу от припятских болот, выстоял и даже осуществил 8 августа контрнаступление, заставив австрийцев опять униженно просить помощи немцев. Ничейная земля между позициями противников была завалена горой трупов, и русская сторона попросила австрийцев о перемирии, чтобы похоронить павших. В жестокой русской реальности «революционная военная доблесть» стала наименее привлекательным понятием и Временное правительство зря искало Бонапарта. Талантливый адвокат Керенский был им менее всех, что так жестоко и убедительно показало будущее.

Западные союзники, торопя и Милюкова, и Керенского, поступали неразумно. Впоследствии французы сделали посла Палеолога академиком, признавая талантливость его книг, но он проиграл главную битву своей жизни, когда не сориентировался в русской ситуации весны — лета 1917 г., продолжая со слепым упорством толкать шаткое русское правительство в бой, в поражение, в пропасть. Его и Бьюкенена можно понять: Людендорф готовил решающее наступление на Западе и все средства казались им хорошими, лишь бы русские отвлекали максимум германских дивизий. И все же Запад должен был быть проницательнее, не быть жертвой первого же внутреннего импульса. Лишь спустя сорок с лишним лет Дж. Кеннан признал, что западные дипломаты и политики замкнули себя в круг военной необходимости и не смогли подняться над повседневностью, увидеть поразительное и опасное для Запада состояние его несчастливого союзника.

Неудачное наступление деморализовало даже наиболее стойких. В Петрограде воцарился политический хаос. 16 июля большевики и прочие левые подняли восстание с требованием немедленно прекратить войну. Шесть тысяч моряков Кронштадта присоединились к ним, и в течение трех дней они поставили правительственную машину на дыбы. Дело на этот раз решили кадеты военных училищ, которые выступили на стороне правительства и нанесли удар по большевикам, в частности, по редакции газета «Правда». Троцкий попал под суд, а Ленин вынужден был скрываться в Разливе.

А Керенский начинает ощущать вкус великой власти. Он переезжает со своей гражданской женой в Зимний дворец, в покои императора Александра Третьего. Приспущенный или поднятый красный флаг показывал, на месте ли новый владелец царских покоев. Он путешествует в царском поезде, восседает за огромным письменным столом русских царей. А поза! Рука в перчатке прекрасной кожи за обшлагом, вторая за спиной. Именно в это время Репин делает известный портрет. И все же поза не скрыла от великого живописца печали честолюбца, далекого от мира с самим собой. Его пресловутый оптимизм превратился в безответственность, скорость его решений обернулась нежеланием погрузиться в проблему, природное красноречие пересекло грань сугубой сентиментальности. И он не видел главного: партия большевиков и после июльского разгрома функционировала. Керенский ожидал удара справа, закрывая глаза на левый фланг, где Ленин из Разлива собирал костяк партии, готовясь к решительному выступлению.

16 июля 1917 г. Керенский созвал совещание командующих фронтами в могилевской ставке. Недовольство военных возглавил тогда командующий Западным фронтом генерал Деникин: «Я слышал о том, что большевизм разрушил армию. Я отрицаю это. Большевики — это черви, которые паразитируют на ранах армии. Армию разрушили другие, те, кто провел военное законодательство, разрушительное для армии, те, кто не понимает образа жизни и условий, в которых существует армия... Власть была отменена, офицеры унижены. Офицеров, включая главнокомандующего, изгнали как слуг. Военный министр однажды заметил, что может разогнать верховное командование в течение 24 часов. Обращаясь к солдатам, военный министр сказал: «При царях вас гнали в бой кнутами и пулеметами. Командиры вели вас на бойню. Ведите Россию к правде и свету под красным знаменем свободы, но дайте нам возможность вести наши войска под старыми знаменами, освященными победами, чьи ленты целовали тысячи воинов, давая клятву верности отечеству... Это вы опустили наши славные знамена в грязь, и вы должны поднять их, если у вас есть совесть».

После фиаско июльского наступления спасти себя министры-социалисты могли лишь, призвав к власти генерала Корнилова, который в своем известном приказе проклял предателей, покинувших свои позиции. Корнилов требовал восстановления смертной казни для солдат в тылу, чистки офицерского корпуса, восстановления исключительного права офицеров производить повышения и понижения, интеграции комиссаров в офицерский корпус, запрета митингов, игры в карты и большевистской литературы. Корнилов принял назначение на пост главнокомандующего со словами, что отвечает только перед своей совестью и народом в целом. Большинство офицеров пришли к недвусмысленному выводу: пока существует корень зла — советы, русская армия не поднимется.

Но когда полковник Нокс со статистическими данными в руках доказывал одному из ближайших сподвижников Керенского, что катастрофа неминуема, то услышал в ответ: «Ваш пессимизм основан на чистых цифрах, вы не принимаете во внимание удивительный русский дух».

Послы Запада рекомендовали Временному правительству быть твердым. Френсис предлагал Терещенко расправиться с Лениным и Троцким, чтобы остановить деморализацию русской армии. Вообще говоря, Френсис видел шанс в даровании генералу Корнилову диктаторских полномочий — его престиж жесткого командира из народа давал надежду на восстановление дисциплины в войсках. Но он не мог и заикнуться об этой идее претендующему на лидерство Керенскому. Посол считал также необходимым уменьшить число социалистов (тогда их было девять министров из пятнадцати) в правительстве. Но он верил в молодого российского премьера. «Ему всего 34 года, и, если хвалы не вскружат ему голову, он обещает стать удивительным человеком».

Но при этом посол осторожно добавлял, что в России нельзя предугадать утром того, что будет в полдень.

Консервативное большинство в британском кабинете категорически отказывалось произвести изменение в русской политике Лондона. Решающее выяснение отношений произошло на заседании правительства 30 июля 1917 года. Вывод из состоявшихся дебатов трудно назвать оптимистическим: «Социалисты (русские) предпочитают скорее вести классовую войну, чем национальную».

В условиях напряжения всех сил нации и трудностей страны резкая социальная переориентация России грозила катастрофой, и такую переориентацию следовало предотвратить. Основная группа английских министров увидела в курсе на освобождение России от союзнических обязательств осквернение уже принесенных жертв». 


Фрагмент из книги Вячеслава Щацилло «Первая мировая война 1914-1918. Факты. Документы» [5]:

Л.Я. Деникин о состоянии русской армии после февральской революции

«Я не склонен идеализировать нашу армию. Много горьких истин мне приходится высказывать о ней. Но когда фарисеи — вожди российской революционной демократии, пытаясь оправдать учиненный главным образом их руками развал армии, уверяют, что она и без того близка была к разложению, они лгут. Я не отрицаю крупных недостатков в системе назначений и комплектования высшего командного состава, ошибок нашей стратегии, тактики и организации, технической отсталости нашей армии, несовершенства офицерского корпуса, невежества солдатской среды, пороков казармы. Знаю размеры дезертирства и уклонения от военной службы, в чем повинна наша интеллигенция едва ли не больше, чем темный народ. Но ведь не эти серьезные болезни армейского организма привлекали впоследствии особливое внимание революционной демократии. Она не умела и не могла ничего сделать для их уврачевания, да и не боролась с ними вовсе. Я, по крайней мере, не знаю ни одной больной стороны армейской жизни, которую она исцелила бы или, по крайней мере, за которую взялась бы серьезно и практически. Пресловутое «раскрепощение» личности солдата? Отбрасывая все преувеличения, связанные с этим понятием, можно сказать, что самый факт революции внес известную перемену в отношение между офицером и солдатом и что явление обещало при нормальных условиях, без грубого и злонамеренного вмешательства извне, претвориться в источник большой моральной силы, а не в зияющую пропасть. Но революционная демократия в эту именно рану влила яд. Она поражала беспощадно самую сущность военного строя, его вечные, неизменные основы, оставшиеся еще непоколебленными: дисциплину, единоначалие и аполитичность. Это было, и этого не стало. А между тем падение старой власти как будто открывало новые широчайшие горизонты для оздоровления и поднятия в моральном, командном, техническом отношениях народной русской армии.

Каков народ, такова и армия. И как бы то ни было, старая русская армия, страдая пороками русского народа, вместе с тем в своей преобладающей массе обладала его достоинствами, и прежде всего необычайным долготерпением в перенесении ужасов войны, дралась безропотно почти 3 года, часто шла с голыми руками против убийственной высокой техники врагов, проявляя высокое мужество и самоотвержение, и своей обильной кровью искупала грехи верховной власти, правительства, народа и свои.

Наши союзники не смеют забывать ни на минуту, что к середине января 1917 года эта армия удерживала на своем фронте 187 вражеских дивизий, т.е. 49% всех сил противника, действовавших на европейских и азиатских фронтах.

Старая русская армия заключала в себе достаточно еще сия, чтобы продолжать войну и одержать победу».

(Деникин Л.И. Очерки русской смуты. Т.1. Вып. 1. М., 1991. С. 30.) 

Наступление Антанты в первой половине 1917 г.

«По человеческому разумению центр тяжести нашей обороны в 1917 году должен был лежать на западе, хотя бы острота положения на востоке и продолжаюсь. Непосредственная совместная работа с австро-венгерским командованием являлась уже необходимой не в той мере, как в течение румынского похода, так как командование на Восточном фронте сильно упростилось. Верховное командование всецело отдалось теперь Западному фронту. Я предложил избрать для нашего дальнейшего пребывания Спа или Крейцнах. Спа было отклонено; Крейцнах являлся очень удобным пунктом, так как он был соединен с фронтом многочисленными телеграфными линиями. Там имелось много гостиниц и: меблированных домов, что представляло большие удобства для расквартирования. Ввиду этого, было указано подготовить Крейцнах, Мюнстер-на-Штейне и Бинген для размещения ставки. Переезд намечался на вторую половину февраля. Временно сохранялась возможность возвращения в Плесс. Австро-венгерское командование переехало в Баден близ Вены.

1 февраля 1917 года началась подводная крейсерская война. Скоро выяснилось, что какие-либо мероприятия, направленные против Голландии и Дании, излишни. Таким образом, имевшиеся для этого в виду штабы и войска освобождались для Западного фронта.

На западе надо было ожидать продолжения английского наступления на поле сражения на р. Сомме, следовало лишь учитывать, что это наступление, быть может, несколько расширится к северу. Было возможно, что его будет сопровождать французская атака между Руа и Нуайоном, но более вероятным представлялось, что Франция, как и в 1915 году, атакует наш фронт на участке Суассон — Реймс — Аргоны. Таким путем Антанта, напирая на оба фланга нашего фронта, выдвинувшегося дугой внутрь Франции, оказалась в выгодном положении для стратегического использования результатов своих атак. Какая именно часть фронта подвергнется французской атаке, предугадать еще было нельзя. Но и при такой комбинации вспомогательная атака французов у Руа оставалась возможной. Имелись также данные о возможности атак на лотарингском фронте и на Зундгау, где оборудование системы наших укрепленных позиций еще не подвинулось существенно вперед. Там мы всегда испытывали известное чувство слабости, а операции местного значения в этом районе были возможны в любой момент, и мы лишь с трудом могли перебросить туда подкрепления.

Иногда поступали данные, указывавшие на угрозу со стороны Вердена. Здесь французы были в состоянии атаковать в любое время. Наконец, обсуждалась также возможность удлинения фронта английского наступления на север. Таким образом, на всем фронте не оставалось ни одного пункта, на котором нам не надо было бы готовиться к упорной обороне; обстановка оставалась неясной.

Нельзя было сомневаться в том, что бои на фронте Изонцо не прекратятся, так как Триест продолжал составлять цель Италии. В Македонии и на Вардаре атаки были более чем вероятны; в Турции, а также в Палестине и у Багдада надо было с уверенностью ждать наступления.

На востоке я учитывал преимущественно возможность наступления в южной части фронта против австро-венгерских войск. Но в конце января главнокомандующего востоком, а также и нас неожиданно всполошил удар русских в направлении на Митаву; поспешно стянутыми резервами едва удалось его локализировать.

Момент начала большого наступления еще нельзя было предугадать. На востоке едва ли можно было ожидать боевых действий раньше апреля; большое русское весеннее наступление 1916 года началось в марте и сильно затормозилось состоянием дорог и почвы. Столь раннее повторение наступления было маловероятно. Было возможно, что и Антанта на западе задержится до этого времени с наступлением. Но обстановка на р. Сомме была столь напряженной, что мы должны были быть готовы и к более раннему началу.

Общее положение требовало от нас по возможности оттянуть бои на западе, чтобы выгадать время для решительных действий подводных лодок. В пользу этого говорили также тактические соображения и недостаточный запас заготовленных снарядов.

Одновременно мы должны были посредством сокращения фронта стремиться к более выгодной группировке сил и выделению более значительных резервов. В Бельгии и во Франции против наших 154 стояло 190 неприятельских дивизий, частью значительно более сильных; это было для нас весьма невыгодное соотношение сил, особенно при растянутости нашего фронта. Надо было стремиться как можно дольше уклонять участки фронта от крупных неприятельских атак и тем самым препятствовать противнику ввести в дело крупные силы… Одновременно это давало нам позиции, которые могли быть заняты более слабыми и истощившими в боях свои силы дивизиями.

Эти соображения в тесной связи с началом подводной войны вели к решению отвести наш фронт с дуги, выгнутой в сторону Франции, на позицию Зигфрида, которая к началу марта должна была быть уже обороноспособной, и произвести планомерные разрушения в полосе шириною в 15 километров перед новой позицией.

Фронт кронпринца Рупрехта разработал план в виде дневника работ по эвакуации и разрушению, рассчитанный на пять недель и получивший условное название «Альберих». Мы могли в любой момент, если бы нас к этому принудило неприятельское наступление, прервать работы и начать отступление. Суть заключалась в том, чтобы избежать сражения, затем надо было стремиться спасти материальную часть, поскольку она не была безвозвратно израсходована на укрепления, военное сырье, и, наконец, следовало разрушить пути сообщений, селения и колодцы, чтобы на первое время воспрепятствовать неприятелю разместить большие силы против нашей новой позиции. Отравление колодцев было воспрещено.

Решиться отвести назад фронт было чрезвычайно тяжело. Это являлось признанием нашей слабости, которое должно было подействовать воодушевляюще на противника и подавляюще — на нас. Но так как с военной точки зрения отступление являлось необходимым, то выбора не оставалось. Надо было претворить его в жизнь. Генерал фон Куль и я находились по этому поводу в продолжительных сношениях, генерал-фельдмаршал и его величество дали свое согласие, 4 февраля был отдан приказ планомерно осуществлять «Альберих». Первым днем «Альбериха» было 9 февраля. Тем самым отступление назначалось на 17 марта, но под напором неприятеля оно могло начаться в любой момент. При этом помимо крупных потерь в материальной части уменьшилось бы и оперативное значение разрушительных работ. Одновременно подполковник Николаи получил указание ввести неприятеля в заблуждение сообщением ему ложных данных. Подполковник Николаи и полковник фон Гефтен должны были соответственно повлиять на германскую и нейтральную прессу, чтобы произведенное впечатление не нарушалось. Я лично осведомил имперского канцлера о наших предположениях.

Работы «Альбериха» получили планомерное течение. Они удались полностью. Из очищаемого района было вывезено много сокровищ искусства, которые согласно правилам, установленным Гаагской-конференцией для сухопутной войны, были размещены для хранения в пределах оккупированной же области. Что много имущества и добра местного населения погибло, было очень печально, но этого нельзя было избежать. Большая часть населения была эвакуирована на восток, и только небольшая часть сосредоточена в некоторых пунктах, как, например, Нуайон, Гам и Нель, где она была снабжена нами продуктами на несколько дней и покинута…

На английском фронте на р. Сомме бои никогда вполне не замирали. В начале марта появились признаки возобновления наступления севернее р. Соммы. Южнее Руа также резче начали обозначаться наступательные намерения французов. Было ли и то и другое вызвано нашими мероприятиями, оставалось неясным. Тяжелое испытание выпало на нервы частных начальников, которые все же должны были выжидать заранее назначенного момента для начала отступления. Осуществить полностью этого не удалось, так как 11 марта на севере, а 13-го на юге пришлось сделать незначительные изменения в расположении фронта, чтобы уклониться от атак противника, которые становились все более вероятными.

16 марта началось большое планомерное отступление, которое было дружно проведено немногими крупными скачками. Верховное командование стремилось избегать всяких боев, чтобы дать войскам время устроиться на позиции Зигфрида, прежде чем перед ней появится противник в превосходных силах. На некоторых участках находившиеся в резерве дивизии должны были сменить на новых позициях отступавшие части, другие участки занимались частями, находившимися и ранее на фронте.

(Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. Т. 2. С. 1–5.)

О невозможности выполнения русской армией намеченных операций из-за упадка боеспособности и дисциплины 

Совещание в Ставке 18 марта 1917 года

Секретно

Боеспособность армии понижена, и рассчитывать на то, что в данное время армия пойдет вперед, очень трудно.

Таким образом:

Приводить ныне в исполнение намеченные весной активные операции недопустимо…

Надо, чтобы правительство все это совершенно определенно и ясно сообщило нашим союзникам, указав на то, что мы теперь не можем выполнить обязательства, принятые на конференциях в Шантильи и Петрограде…

Генерал-лейтенант Лукомский

(Разложение армии в 1917 году. 1917 год в документах и материалах. М.; Л., 1925. С. 11. Далее: Разложение армии.)

32. Телеграмма командующих фронтами военному министру России о состоянии армии

Весьма срочно, весьма секретно

2116. 2216. 2203

Сегодня на военном совете всех командиров фронта под моим председательством единогласно решено: 1) армии желают и могут наступать, 2) наступление вполне возможно, это наша обязанность перед союзниками, перед Россией и перед всем миром, 3) это наступление избавит нас от неисчислимых последствий, которые могут быть вызваны неисполнением Россией ее обязательств, и попутно лишит противника свободы, действий на других фронтах, 4) некоторый недостаток заставит лишь несколько сузить размер наступления, 5) нужно, главное, наладить продовольствие и регулярный подвоз, а это в средствах России и должно быть сделано, 6) настоятельно просим, чтобы никаких шагов перед союзниками в смысле отказа от выполнения наших обязательств не делалось, 7) армия имеет свое мнение, мнение Петрограда о ее состоянии и духе не может решать вопрос; мнение армии обязательно для России; настоящая ее сила здесь, на театре войны, а не в тылах.

Брусилов, Баланин, Щербачев, Каледин, Балуев

Резолюция от ген. — квартирмейстера:

«Какое было бы счастье, если бы действительность оправдала эти надежды».

18/Ш 1917с, 1061.


Романов Петр Валентинович — историк, писатель, публицист, автор двухтомника «Россия и Запад на качелях истории», книги «Преемники. От Ивана III до Дмитрия Медведева» и др. Автор-составитель «Белой книги» по Чечне. Автор ряда документальных фильмов по истории России. Член «Общества изучения истории отечественных спецслужб».


Примечания

[1] Евгений Белаш. Мифы первой мировой. М.: Вече, 2012.

[2] Головин Н.Н. Россия в Первой Мировой войне. М.: Вече, 2014.

[3] Андрей Зайончковский. Первая мировая война. СПб.: Полигон, 2002.

[4] Уткин А.И. Первая мировая война. М: Культурная революция, 2013.

[5] Вячеслав Щацилло. Первая мировая война 1914-1918. Факты. Документы. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

0 Комментариев


Яндекс.Метрика