Чистый исторический интернет
более 300 ресурсов с достоверной информацией

Главный исторический портал страны

Первая мировая и русский тыл

Год выхода: 2014
Просмотры: 25
Оценить:

Текст выступления

 

Окопы — окопами, но не стоит забывать и о тыле. Тем более, что не только Генштаб, но и тыл готовит будущую войну. Политики, оружейники, предприниматели, пропагандисты – все те,  кто позже  сам в окопы не пойдет. А потом уже в ходе войны все эти люди, впрочем, опираясь уже на весь, поднятый по тревоге народ, с бóльшим или меньшим успехом преодолевают свои же собственные предвоенные ошибки и недочеты. Короче говоря, не только армия, но и тыл определяет исход войны.

Как уже говорилось, ни один план не предусматривал ни таких потерь, ни того, что война приобретет долговременный характер. Реальная жизнь опрокинула расчеты в том числе и русских экспертов относительно типов, а главное, количества необходимых вооружений и боеприпасов. К тому же  слабая экономика России не была заранее переведена на военные рельсы.

Требовалось, разумеется, срочно исправлять ошибки, однако и за это дело взялись далеко не сразу. По свидетельству многих историков, отношения армии и тыла складывались не лучшим образом. Армия уже сидела на голодном пайке, практически без боеприпасов, а военный министр Сухомлинов все еще раздавал прессе радужные интервью, уверяя, что у армии всего вдоволь.

Хотя на самом деле, по мнению специалистов, русская армия уже через четыре месяца  после начала войны оказалась на грани катастрофы. Приведу свидетельство человека, который темой снабжения наших войск владел отлично. Вот, что писал бывший генерал-квартирмейстер Ставки генерал Данилов: «Размер потребностей превзошел все самые широкие предположения, и потому удовлетворение их встречало все возраставшие затруднения. Тыл не поспевал за фронтом. Мы стояли перед необходимостью  коренного  обновления  нашей вооруженной силы».

Между тем, как пишет известный военный историк, генерал Николай Головин: «Буквально каждый раз армии нужно было  выдерживать длительную борьбу,  чтобы доказать правильность своих требований. Господа, сидящие в глубоком тылу,  первым делом старались доказывать, что армия преувеличивает, затем, что армия небережлива, и только после новых и новых тяжелых уроков на поле брани приступали по-настоящему к требуемой работе».

 «Осуществить надлежащую организацию тыла, — как замечает тот же Головин, — можно было только при условии издания Закона о всеобщей промышленной повинности». Однако Совет министров трижды отклонил законопроект о милитаризации  заводов, работающих на оборону. После 1905 года власть панически боялась недовольства рабочих. А главное не хотела ссориться с  промышленниками, наживавшимися на военных заказах. Военно-промышленное лобби и коррупция существовали уже в то время.

Не было создано даже единого центра, который бы координировал и направлял работу по мобилизации тыла. Как пишет еще один специалист по тыловой работе, подполковник Ребуль: «Только такая программа может урегулировать работу каждой технической службы, каждого производственного центра в зависимости от степени потребности армия и наличия сырья и полуфабрикатов. Иначе неизбежен полный разнобой в производстве».

В какой-то мере преодолевать хаос в организации тыла помогали разве что Особые совещания, появившиеся в июне 1915 года, в задачи которых входило «объединение мероприятий по обеспечению Действующей армии предметами боевого и материального снабжения». Но и тут дело поначалу не заладилось — министру Сухомлинову подобные совещания нужными не казались. И лишь после смены военного министра (в июне 1915-го Сухомлинова заменил Поливанов) Особые совещания заработали всерьез. И Поливанов, как министр, вызывал у армии множество нареканий, но хотя бы в этом он оказался разумнее своего предшественника.

Что же касается общества, то оно пришло на помощь государству лишь в июне 1915 года, когда в Петрограде прошел съезд представителей промышленности и торговли, где  был сформирован Центральный военно-промышленный комитет. Между тем, пока комитет утрясал свои отношения с властью, мягко говоря, равнодушной к общественной инициативе, пока комитет выяснял реальные нужды армии и т.д. прошел немалый срок. И все это время армия испытывала жесточайший недостаток оружия и боеприпасов.

К тому же за всю войну так не появилось грамотной системы сохранения на производстве квалифицированных рабочих. Промышленники жаловались, что только они успевают обучить новые кадры, как их тут же забирают в армию. Протесты Главного артиллерийского управления, которое и отвечало за поставку на фронт боеприпасов и орудий, во внимание правительством не принимались. Власть была больше озабочена поставкой на фронт «пушечного мяса», чем пушек и снарядов.

Впрочем, не секрет, что кадровый состав и самого царского правительства был, за редким исключением, крайне слабым. Характерно замечание французского министра Тома. Когда в российской Думе его попросили указать на главные слабые места в организации снабжения армии, тот ответил: «Россия должна быть чрезвычайно богата и очень уверена в своих силах, чтобы позволять себе роскошь иметь правительство, подобное вашему, где премьер-министр является бедствием, а военный министр — катастрофой». К сожалению, оценка была справедливой.

Разумеется, тыловые проблемы России в ту пору промышленными вопросами не исчерпывалась. О слабой железнодорожной сети говорилось еще до войны. Но особенно эта проблема дала о себе знать к 1916 году, когда значительная часть паровозов и вагонов вышла из строя. А нет транспорта, нет возможности снабжать не только армию, но и сам тыл. Вот, что писал председатель Думы Родзянко: «С продовольствием стало совсем плохо, города голодали, в деревнях сидели без сапог, и при этом все чувствовали, что в России всего вдоволь, но что нельзя ничего достать из-за полного развала тыла. Москва и Петроград сидели без мяса, а в то же время в Сибири на станциях лежат битые туши и этот запас в полмиллиона пудов сгниет при первой же оттепели». Холодильных установок в те времена было мало, не хватало даже бочек и жести, так что не сильно помогала и солонина, и уж тем более консервирование продуктов питания.

Заготовки хлеба упали — не хватало рабочих рук. Отчасти эти потери компенсировались тем, что Россия перестала экспортировать зерно. Таким образом, армию удавалось кормить прилично, чего не скажешь о гражданском населении в европейской части страны. Хлебные очереди в Петрограде к концу войны стали исторической классикой.

Куда эффективнее удалось решить проблемы медицинской помощи. Еще отрывок из воспоминаний Родзянко: «На перронах, в грязи, слякоти и холоде, под дождем, лежало даже без соломы, невероятное количество раненых». Но эта жутковатая картина начала войны. Уже к 1915 году врачи, земство, русские женщины, добровольно принявшие на себя бремя сестер милосердия, смогли в корне переломить ситуацию.

В итоге, когда государство, наконец, сумело отмобилизоваться, его потери:  человеческие, территориальные, внутриполитические - были уже настолько серьезными, что само существование Российской империи оказалось под вопросом.


 

Дополнительная информация по теме ...

 

Фрагмент из книги Евгения Белаша «Мифы первой мировой» [1]:

«СПАСИТЕЛЬНЫЙ ЛЕНД–ЛИЗ» – 1

Невозможность обеспечения армии за счет собственного производства привела к необходимости закупок оружия, боеприпасов и снаряжения за рубежом. Только в США по военным и гражданским ведомствам было выдано заказов на сумму примерно в 1,3 млрд долларов.

В результате на вооружении русской армии оказалось как минимум десять образцов винтовок, не считая крепостных: 2 русские — Мосина и Бердана, 6 союзных — Арисака, Винчестера, Веттерли, Лебеля, Гра и Гра–Кропачека и 2 вражеские — австрийская Манлихера и германская Маузера, т.е. больше, чем в любой другой армии. По выражению В. Г. Федорова, «богатейшая коллекция, весьма удобная для изучения истории винтовки, но не для ведения войны… В этом отношении русские войска до некоторой степени можно было бы сравнивать лишь с наскоро организованными частями Северных и Южных штатов Америки во время гражданской войны 1861–1865 годов». При этом подавляющая часть, например, французских поставок относилась к однозарядным винтовкам устаревших систем — Веттерли, Гра и Гра-Кропачека (450000, 105000 и 500000 против 80000 Лебеля). Можно только представить себе трудности снабжения патронами и обеспечения равных боевых возможностей для такого «зоопарка».

Сравним вклад иностранного производства в снабжение русской армии.

За время войны в России было произведено 3579000 винтовок, а закуплено за рубежом 2434000 (плюс трофеи — порядка 700000). В результате 34% всех винтовок были «импортными», при этом потребности армии все еще не покрывались — некомплект винтовок на протяжении всей войны составлял 35%. При этом заказанное нередко поступало с опозданием, не в полном объеме и худшего качества. К тому же, по замечанию А.П. Залюбовского, первоначально в США отправлялись не слишком опытные специалисты–приемщики, которые не смогли завоевать авторитет на заводах.

Для пулеметов доля заграничных поставок была еще выше — 61% (27476 отечественных против 42318), при этом на 1 января 1917 г. потребность в пулеметах была покрыта лишь на 12%.

В 3-дм пушках ситуация спасала престиж отечественной промышленности — 94% орудий были своими (12715 против 586 штук), но на 1917 г. поставки покрывали лишь около пятой части потребностей (3538 штук из требуемых 14620), больших, чем все производство за время войны. 4/5 легких гаубиц (1694 и 400) были отечественного производства, но опять-таки при потребности в 2300 орудий смогли поставить только 435.

Уже в тяжелой полевой артиллерии снова появлялась существенная зависимость от союзников в половину общего парка (455/451), а поставки удовлетворяли потребности всего лишь на 2/3 (560 орудий из 900). Еще хуже положение было в тяжелой артиллерии — 3/4 орудий ввезено из-за границы (147 отечественных против 406), при потребности на 1917 г. 1414 орудий — поставлено 185 штук. Общее количество тяжелых орудий к концу войны выросло в 6 раз, но во Франции — в 24. При этом при испытаниях 1916 г. английских 127-мм гаубиц «стрельба шрапнелью не поддавалась никакой корректуре и шрапнель рвалась, как ей самой заблагорассудится, а бомбы, в зависимости от твердости грунта, на который они падали, давали неразрывов от одной четверти до одной трети, а иногда и более того», т. е. и зарубежные поставки не всегда спасали положение.

Специализированная зенитная артиллерия на огромном фронте присутствовала в поистине гомеопатических дозах — 20 и 36 орудий соответственно (зарубежных 2/3), при потребности в 1052. Не говоря уже о приборах для зенитной стрельбы. По Кириллову-Губецкому, общее количество специальных зенитных орудий к концу войны составляло (округленно): в Германии — 2600 (по данным Луиса Брауна — 2900, включая 88–мм орудия), во Франции — 900, в Италии — 600, в России — 120.

Траншейная артиллерия на 92% (17 399 против 1580) состояла из отечественных пушек, но при потребности 18 376 орудий — поставлено 2297 штук.

Казалось бы, отечественная промышленность обеспечивала 90-95% поставок наиболее массовой — трехдюймовой и траншейной артиллерии, но при этом Ставка лишь в 1917 г. наметила довести артиллерийское вооружение до того уровня, на котором германская армия находилась уже в самом начале войны. То есть изменившиеся потребности фронта требовали гораздо больше.

Производство внутри России составляло 60% патронов и 75% снарядов от общего поставок, но при этом до 62% пороха (3,2 из 5,2 млн пудов, заготовленных для российской армии в 1914-1917 гг.) было ввезено из-за границы, преимущественно от американской фирмы «Дюпон». Не считая пороха, полученного в виде полных выстрелов и патронов. Для сравнения — «Дюпон» начал постройку с нуля пироксилинового завода в октябре 1914 г. В мае 1915 г., т. е. через 6-7 месяцев, завод уже выпускал пироксилин. В августе выпуск пироксилина достиг 224 т в день, а весной 1916 г. 448 т. Ни один из русских заводов в 1916 г., в период наибольшего напряжения, не давал более 16-18 т пироксилина в сутки. Германия, в 1913 г. выпустившая 74000 т взрывчатых веществ, за время войны произвела только бездымного пороха свыше 350000 т.

Производство авиационных моторов в мирное время в России отсутствовало, если не считать отделений завода Гнома в Москве и Риге, дававших не более 5 двигателей в месяц. Формально Россия располагала 263 аэропланами и 46 аэростатами против 232 и 16 германских или 272 английских. Но к моменту объявления войны материальная часть во многих отрядах была совершенно изношена, и отряды выступили на войну с самолетами, пролетавшими два года.

Производительность двух русских заводов авиационных моторов составляла в 1915 г. всего лишь до 30 моторов (а то и 10-15) в месяц. И только в 1916 г. производство моторов было доведено до 50 штук в месяц. В первые годы войны заводам было заказано 1720 моторов, но к 1 мая 1916 г. ими было сдано военному ведомству только 472 мотора. В 1916 г. «Гном и Рон» до 1 ноября в связи с освоением нового типа двигателя выпустил только 40 моторов, «Сальмсон» выпускал в среднем 65 моторов в месяц, «Дека» с сентября — 10-15.

В 1915 г. русская армия получила с русских заводов, по разным данным, от 724 до 1305 самолетов (при заказе в 1472), в 1916 г. 1384–1870 самолетов, в 1917 г. — 1900. Всего за время войны, по данным И. И. Родионова — 5700, по данным Г.И. Шигалина — 3490. По данным П.Д. Дузя, уже к 5 октября 1914 г., т.е. через три месяца войны, из 99 самолетов, находящихся на вооружении пяти армий Юго–Западного фронта, было потеряно в результате аварий 91. И англичане в 1914 г. должны были покрывать потери в треть авиапарка каждый месяц.

В то же время производство самолетов в Германии составило за войну, по данным Шигалина и Мартина ван Кревельда порядка 47300–48500 самолетов. Англия и Франция за время войны произвели еще больше, чем Германия — 48–58000 и 52–68000 самолетов соответственно. Согласно «Produire en masse des moteurs d’aviation, 1914–1918», за 11 месяцев 1918 г. французы произвели 23669 самолетов и 44563 двигателя. Всего за август 1914 г. – ноябрь 1918 г. было выпущено 92386 авиамоторов, из которых 28500 экспортировалось. Англичане за 9 месяцев 1918 г. выпустили 26685 самолетов и 29561 мотор за 10 месяцев, хотя перед войной магнето были практически монополией «Бош».

Италия, далеко не самая сильная промышленная держава, — 12000–20000 самолетов за войну, Австро-Венгрия — 5000. Даже США, вступившие в войну только в 1917 г., успели произвести до перемирия 13800–15000 самолетов и 28500 моторов. Армия США в Европе получила 6472 самолета (из них 1440 были построены в США — на 45 эскадрилий). При этом в 1914 г. на заводах США было изготовлено всего… 11 моторов, в 1915 г. — 20, зато в 1916 г. — 134, в 1917 г. — 2431 и в 1918 г. — 34241. За время военных действий американские летчики налетали 35747 боевых часов, покрыв почти 6 млн (5719000) км, совершили 13000 вылетов на воздушный бой, 6600 разведывательных и 215 бомбардировочных вылетов, во время которых было сброшено 125 т взрывчатых веществ. Винсент и Холл, ведущие инженеры в области моторостроения, 29 мая 1917 г. были фактически посажены под арест в отеле «Уиллард» в Вашингтоне до тех пор, пока они не изобретут требуемый двигатель. Всего через 5 дней они покинули отель, выдав законченные чертежи знаменитого мотора «Либерти» L-17 («Свобода»), использовавшегося на множестве самолетов и танков.

Отставание в воздушной технике все сильнее сказывалось на ходе боевых действий. Уже в 1914 г. Военным министерством отмечалось, что «для наших легких аэропланов непосильно производство глубоких разведок», поэтому заказывались более грузоподъемные «Вуазены», моторы для которых должны были поступать из Франции (хотя случаи удачной разведки отмечались). Тогда как немцы успешно и оперативно отслеживали передвижения русских войск (а также отступление бельгийцев к Антверпену и охват армии Клука на Марне), бомбой с аэроплана был уничтожен автомобиль генерала Самсонова, были случаи восстановления связи с «потерявшимися» частями. Весной 1915 г, «походные движения совершались не иначе как под покровом ночной темноты, так как воздушная разведка немцев с каждым днем все усиливалась. Не было, кажется, минуты, чтобы над нашим расположением не крутился хотя бы один немецкий аэроплан». Воздушная разведка немцев первой установила отход войск Карпатского фронта в Горлицком прорыве, в середине июля был отмечен случай сброса бомб на место, где за несколько часов до того располагался штаб главнокомандующего. В Рижском авиаотряде из 29 разведок за 15 дней августа 1915 г. из-за плохой работы авиамоторов и тяжелых погодных условий было выполнено только 2.

Как писал военный летчик Бардовский, «особенно резко это господство проявилось летом 1916 года на Луцком направлении, после Брусиловского наступления, где подавляющее господство противника в воздухе было уже около двух месяцев на огромном участке фронта с центром в городе Луцке, когда противник закрыл почти полностью доступ к себе, тогда как он сам раздвинул свои полеты до линии Сарны – Ровно – Кременец. В это время только в одном Ковеле у противника было около 75 самолетов — в начале августа 1916 года, — согласно нашей воздушной фотографии… Было выбрано по одному из лучших отрядов с каждого из трех фронтов — от Балтийского моря до румынской границы… Вооружение этих отрядов состояло из двухместных самолетов, «Моран-Сольнье» по преимуществу, частью — «Спад» с наблюдателем впереди мотора, и был даже один «Депердюссен» (какая старина!). Был единственный «Ньюпор» у ротмистра Казакова, каковой самолет и мог только относительно почитаться истребителем при нашей технической бедности». И это для лучших летчиков.

В самый интенсивный период полетов, август 1916 г., на фронт протяженностью более 1000 км приходилось лишь 68 полетов в день общей продолжительностью в 111 часов. Как отмечал Головин, которого трудно обвинить в симпатиях к большевикам, в 1916 г. «на Русском фронте штабы армий вынуждены ограничиваться получением от авиационных единиц от трех до шести фотографических оттисков (в штаб армии, где и печаталась общая карта 100 саженного масштаба, и в штабы ближайших корпусов и дивизий); во Франции же приданные авиационным единицам и штабам корпусов фото-графические отделения имеют возможность в самый краткий срок выпустить 5000 фотографических оттисков; благодаря этому даже самые мелкие войсковые части (до рот включительно) сейчас же после произведенной разведки получали фотографию впереди лежащего участка неприятельской позиции». Для сравнения, в октябре 1918 англичанами будет отпечатано уже 650000 аэроснимков.

В 1917 г. ситуация доходила до анекдотического «а воздушной поддержки не будет — летчик заболел»: для всего Юго–Западного фронта «в конце июня работа расстроилась вследствие недостатка самолетов-истребителей для охраны корректирующих самолетов, отсутствия бензина и болезни двух более опытных летчиков». Только во французской «боевой группе № 15» 20 августа того же года было сделано 189 вылетов продолжительностью 248 часов. На 1 апреля, по данным Энтони Уильямса, в России насчитывалось всего семь самолетов собственного производства с синхронизированными пулеметами.


Фрагмент из книги Николая Головина «Россия в Первой Мировой войне» [2]:

Винтовки

Первым по времени своего обнаружения кризисом был кризис в снабжении винтовками. Согласно мобилизационному плану, предполагалось:
а) иметь к началу войны в войсках и запасах 4500000 винтовок в готовом виде;
б) развить в течение войны производительность казенных заводов до 700000 винтовок в год.

В действительности же потребовалось:
а) на вооружение армии по окончании ее мобилизационного развертывания около 5000000 винтовок;
б) для последующих призывов — около 5500000 винтовок;
в) для пополнения убыли, считая по 200000 в месяц, в течение 3 лет войны — около 7200000 винтовок.

Следовательно, согласно мобилизационному предположению, было бы достаточно иметь: 4500000 + (700000 х 3) = 6600000.

Оказалось же нужным: 5000000 + 5500000 + 7200000 = 17700000 винтовок.

Таким образом, действительные потребности армии превзошли мобилизационные расчеты более чем на 150%. 11 миллионов винтовок не хватало, и их откуда-то нужно было получить.

Недохват в винтовках тормозил укомплектование пехоты. «Вследствие отсутствия винтовок, — пишет генерал Данилов, — войсковые части, имея огромный некомплект, в то же время не могли впитывать в себя людей, прибывавших с тыла, где, таким образом, люди без пользы накапливались в запасных частях, затрудняя своим присутствием обучение дальнейших очередей. К концу ноября (1914 г.), например, в запасных войсках имелся обученный в большей своей части контингент в 800000 человек, в то время как Действующая армия страдала от ужасающего некомплекта. Бывали такие случаи, что прибывавшие на укомплектование люди должны были оставаться в войсковых частях при обозах вследствие невозможности поставить их в ряды по отсутствию винтовок».

Трудно на словах передать всю драматичность того положения, в котором оказалась Русская армия в кампанию 1915 г. Только часть бойцов, находящихся на фронте, была вооружена, а остальные ждали смерти своего товарища, чтобы, в свою очередь, взять в руки винтовку. Высшие штабы изощрялись в изобретениях, подчас очень неудачных, только бы как-нибудь выкрутиться из катастрофы. Так, например, в бытность мою генерал-квартирмейстером 9-й армии я помню полученную в августе 1915 г. телеграмму штаба Юго-Западного фронта о вооружении части пехотных рот топорами, насаженными на длинные рукоятки; предполагалось, что эти роты могут быть употребляемы как прикрытие для артиллерии. Фантастичность этого распоряжения, данного из глубокого тыла, была настолько очевидна, что мой командующий, генерал Лечицкий, глубокий знаток солдата, запретил давать дальнейший ход этому распоряжению, считая, что оно лишь подорвет авторитет начальства. Я привожу эту почти анекдотическую попытку ввести «алебардистов» только для того, чтобы охарактеризовать ту атмосферу почти отчаяния, в которой находилась Русская армия в кампанию 1915 года.

Трагические последствия недостатка в винтовках увеличивались еще тем, что Военное министерство Сухомлинова долго не хотело внять голосам, исходившим с фронта. Приученное в мирное время к чисто бюрократическим приемам, оно, конечно, не могло найти в себе мужества прямо смотреть в глаза надвигавшейся катастрофе. Характерным примером этого отсутствия «живого» отношения к делу может служить следующий пример.

Мобилизационным планом не была предусмотрена организация достаточно мощных мастерских для капитального ремонта винтовок. Когда этот вопрос обрисовался во всю свою величину, то Военное министерство не нашло ничего лучше, как взвалить капитальный ремонт оружия, который не мог быть выполнен средствами самих войск и местных (окружных) мастерских, на ружейные заводы. Эти заводы (Тульский, Ижевский и Сестрорецкий) как раз в это время переживали крайне трудное положение: они должны были развертывать свое производство новых винтовок в размерах обрисовавшейся потребности армии. «Заводы, конечно, протестовали против такой работы, так как, занимаясь приготовлением лишь новых винтовок и направив на усиление выпуска их все без остатка свои средства, как механические, так и личного состава, они только в явный ущерб для своего основного дела, особенно в фазе столь трудного его развертывания, могли бы, что называется, «выжать» у себя часть помещений, станков и мастеровых для подкинутого им детища. Но их заставили это сделать вместо того, чтобы сразу же в широком масштабе поставить капитальный ремонт ручного оружия в ружейных мастерских окружных артиллерийских складов, а кроме того, устроить несколько специальных мастерских в районах военных действий. Все это и было сделано впоследствии, но, к сожалению, с немалым запозданием, отчего заводы не избегли получения этих нарядов, сильно затормозивших их главную работу».

Нежелание Военного министерства своевременно увидеть надвигающуюся катастрофу вредно отразилось и на своевременности покупки винтовок за границей. Уже в сентябре 1914 г. Главное артиллерийское управление, убедившись в невозможности удовлетворить потребности армии в винтовках при помощи своих ружейных заводов, приступило к розыску в союзных и нейтральных государствах каких-либо винтовок, хотя бы и не новейших систем и даже не под свой патрон (но в последнем случае, конечно, обеспеченных патронами). Но начавшиеся уже переговоры по приобретению за границей готовых ружей были приостановлены по приказанию военного министра генерала Сухомлинова под предлогом, что будто бы невозможно допустить на одном театре военных действий нескольких калибров винтовок. Только после телеграммы 15/28 декабря начальника Штаба Верховного главнокомандующего, в коей передавалось повеление покупать винтовки за границей, не стесняясь калибром, было наконец приступлено к покупкам. Но три месяца было потеряно, причем с января 1915 г. заграничные рынки были уже заняты нашими союзниками и нашими врагами.

Пишущему эти строки пришлось близко видеть работу строевого состава Русской армии в течение всей войны. Мы считаем себя вправе утверждать, что нападки на недостаточное внимание строевого начальства к вопросам о сохранении вооружения, как правило, несправедливы. Полки делали все, что было в их возможности, но беда в том, что высшие штабы не учитывали всей ограниченности этих возможностей и не помогали делом, а только писали и требовали. В течение 1915 и 1916 гг. автор этой книги, будучи генерал-квартирмейстером IX армии, а затем начальником Штаба VII армии, организовал ряд армейских летучих команд по сбору оружия, ряд передвижных и ряд местных оружейных мастерских для того, чтобы оказать реальную помощь войсковым частям. Деятельность этих организаций, нашими положениями не предусмотренная, разгрузила работу войсковых частей и сразу же изменила бывшую до того картину беспорядка; VII и IX армии ставились в пример прочим и, думаю, в отношении заботливости о сохранности оружия и прочей материальной части не уступали армиям наших союзников и врагов. Вопрос заключался, таким образом, прежде всего в умении сверху «организовать порядок», а не только писать выговоры и приказания, подчас неисполнимые.


Фрагмент из книги Андрея Зайончковского «Первая мировая война» [3]:

КАВКАЗСКИЙ ФРОНТ

 Несмотря на то, что большая часть русских войск была взята из Кавказского военного округа на Австро-германский фронт, русское командование решило вести против турок активные действия, полагая, что только наступление в пределы Турции может дать успех и надежно защитить Закавказье. Соответственно двум главным операционным направлениям (Карс – Эрзерум, и Эривань – Алашкерт) Кавказская армия сосредоточилась в 2 группах. Большая часть сил (около 6 дивизий) сосредоточивалась на Карском направлении, в районе Ольты – Сарыкамыш, а меньшая (около 2 дивизий, но с ббльшим количеством конницы) — на Эриванском направлении, в районе Игдыря. Кроме того, небольшие отдельные отряды, состоявшие из  пограничной стражи, казаков и ополченских дружин, группировались на флангах. На правом фланге они прикрывали удобные пути по Черноморскому побережью к крепости Батуми, а на левом должны были воспрепятствовать формированию курдских частей и противодействовать враждебному влиянию Германии и Турции в персидском Азербайджане. Наиболее сильна была русская Кавказская армия конницей, а всего в ней  имелось около 153 батальонов, 175 сотен и 350 орудий. Турки против русских имели около 100 батальонов, 35  эскадронов, 244 орудия, считая корпус, находившийся в качестве резерва в районе Самсун. Кроме того, с  объявлением мобилизации турки начали формировать в приграничной полосе курдскую иррегулярную конницу  (бывшую Гамидие). Турки также решили действовать на Русском фронте активно, нанося главный удар на Карском направлении и второстепенный — на Батумском.

Первоначальной задачей русской Кавказской армии было поставлено следующее: Сарыкамышскому и  Ольтинскому отрядам (главная группа) — наступать на Эрзерум; Эриванскому отряду — пройдя малодоступный с неразработанными перевалами пограничный хребет Агрыдаг, овладеть Баязетом, Алашкертом и Каракилисой; остальным отрядам — прикрывать границу. Наиболее уязвимыми местами Русского фронта были Черноморское побережье и азербайджанская граница, так как в прилежащих районах турками велась сильная агитация, выразившаяся, между прочим, в организации выступления аджарцев в Чорохском крае.

Военные операции на Кавказском фронте начались тотчас же по объявлении турками войны. Войска Сарыкамышского отряда перешли в энергичное наступление, и уже к 6 ноября овладели Кара Дербентским горным проходом, служащим для связи между Эрзерумским и Алашкертским направлениями и Кеприкейской позицией, находившейся почти на одинаковом расстоянии между русско-турецкой границей и Эрзерумом и лежавшей в узле путей перед последним. Ольтинский отряд, обеспечивавший правый фланг Сарыкамышского  отряда и пути к кр. Карсу, в обход Сарыкамыша, продвинулся до Ида, отбросив наступавшую здесь турецкую дивизию. На Эриванском направлении русские войска двумя колоннами форсировали хребет Агрыдаг и постепенно овладели Баязетом, Диадином, Алашкертом и Каракилисой, причем конница выдвинулась до Дутака, важного узла путей в долине р. Евфрат (Мурад Чая). Таким образом, Эриванский отряд прикрыл левый фланг и  тыл Сарыкамышского отряда, а также приграничный район от вторжения курдов. В то же время небольшие русские отряды, двинутые из персидского Азербайджана, сбили турок в районе турецко-персидской границы.

Выдвинутое положение главных русских сил угрожало не готовому еще к обороне Эрзеруму, почему и вызвало со стороны турок принятие самых энергичных мер по сбору резервов, чтобы отбросить русских назад. В результате жестоких боев Сарыкамышский отряд, выдвинувшийся так далеко вперед без достаточной подготовки и к тому времени начавший уже страдать от недостатков снабжения, отступил 13 ноября на линию Алакилиса – Ардос – Хоросан, обнаружив против себя сосредоточение превосходных сил турок. Это вызвало с русской стороны  усиление войск на Сарыкамышском направлении и преждевременное израсходование последнего армейского  резерва. В это же время операции турок на приморском направлении, носившие вначале характер пограничных  стычек, вскоре приняли угрожающий характер. Турки, подтянув к Хопе достаточные силы, 16 ноября вторглись в  пределы Закавказья и, получив поддержку со стороны восставших аджарцев, напавших с тыла и флангов на  немногочисленные русские войска, заняли Ардануч, Артвин, Борчху, овладев, таким образом, всем прибрежным  районом, составлявшим плацдарм крепости Батуми. Такая непосредственная угроза Батуми вынудила русское командование принять самые энергичные меры, и с конца ноября усилившийся и реорганизованный приморский отряд при содействии миноносцев начал постепенно вытеснять турок с указанного плацдарма, причем действия велись исключительно по побережью и носили характер стычек, имевших целью обеспечить Батуми от внезапного нападения.

К декабрю наступило затишье в военных действиях на главном направлении. Русская Кавказская армия занимала  широкий фронт от Черного моря до Урмийского  озера, протяжением свыше 350 км по прямой линии,  причем только крайний правый фланг ее находился на русской территории, далее же линия фронта проходила по  турецкой территории. Кроме того, незначительные отряды находились в персидском Азербайджане, а также  прикрывали русско-персидскую границу. Главные силы армии (Сарыкамышский отряд) в составе I кавказского и  II туркестанского корпусов с приданными частями, — всего около 53½ батальона, 138 орудий и 40 сотен,  занимали линию Маслагат — Хоросан — Делибаба, имея у Ида для обеспечения своего правого фланга  Ольтинский отряд в составе бригады пехоты с артиллерией и 6 сотен. 

В это время в Эрзерум прибыл Энвер паша, воспитанник Германской военной академии, и решил устроить у Сарыкамыша шлиффенские «Канны». Этому решению очень содействовало выдвинутое вперед положение почти 2/3 русских сил между Сарыкамышем и Кепри Кеем, наличие путей в обход правого фланга этой группы, выводящих к железной дороге Сарыкамыш — Карс, отсутствие у русских армейского резерва, занятие южной Аджарии с Артвином турками и переход на сторону турок некоторой части мусульман аджарцев.

Энвер паша решил: 1) XI корпусом повести демонстративное наступление на сарыкамышскую группу русских с фронта с тем, чтобы при атаке его русскими уклониться на юг и увлечь за собой их главные силы; 2) IX, а также  выдвинутым из резерва X корпусом, сбив Ольтинский отряд, глубоко обойти правый фланг русских, — IX  корпусом занять Сарыкамыш, а X корпусом перехватить к северу от него железную дорогу на Карс; 3)  переброшенными в Аджарию частями I константинопольского корпуса обеспечить всю операцию слева, для  чего необходимо было занять Ардаган. При выполнении этого плана единственная дорога главных русских сил отрезалась вышедшими им в тыл 2 корпусами, что вынудило бы их спешно пробиваться в бездорожном районе на Кагызман и подвергло бы участи 2 й русской армии Самсонова. Разгром сарыкамышской группы вынудил бы и эриванскую группу спешно уходить через снежные и еще недостаточно разработанные перевалы Агрыдага, и в таком случае на всем Кавказе от русской армии остались бы только слабые отряды и немногочисленные гарнизоны Карса и других пунктов. Весь маневр турок был основан на быстроте и скрытности обхода и энергичных демонстративных действиях XI корпуса; IX и X корпуса были двинуты со слабо организованными тылами в расчете на мусульманское население, которое должно было доставлять им продовольствие.

Операция началась 22 декабря стремительным ударом по Ольтинскому отряду, 23 декабря Ольты были заняты передовыми частями обходящей колонны; в тот же день была легко отбита атака XI турецкого корпуса, 24 же декабря в штаб Сарыкамышского отряда из Тифлиса прибыли помощник главнокомандующего, а фактически главнокомандующий Кавказским фронтом, генерал Мышлаевский и начальник штаба Кавказского фронта.

Генерал Мышлаевский организовал оборону Сарыкамыша, но в момент наивысшего кризиса операции, не веря в успех ее, он вернулся в Тифлис для формирования новой армии. Начальник штаба вступил во временное командование II туркестанским корпусом, а руководство действиями Сарыкамышского отряда по-прежнему оставалось в руках Берхмана, командира I кавказского корпуса. 

Между тем положение действительно становилось грозным: обходящие колонны турок быстро продвигались вперед; 25 декабря IX корпус подошел к Бардусскому перевалу, X корпус занял Пеняк, а бригады I константинопольского корпуса повели наступление из Аджарии и заняли Ардаган. При таких условиях начать отступление было уже поздно — оно подвергало бы большую и лучшую, состоящую из кадровых войск, часть Кавказской армии полному разгрому среди снежных хребтов Саганлуга. Надо было во что бы то ни стало удержать в своих руках Сарыкамыш.

Тотчас были сняты с фронта и двинуты ближайшие к нему части. С рассветом 26 декабря подошедшая со стороны Бардус 28 я турецкая пех. дивизия IX корпуса атаковала Сарыкамыш. Сформированный в несколько часов из ополченцев, прапорщиков и пограничников сводный отряд под командой случайно находившегося на станции одного полковника и при случайно оказавшихся в Сарыкамыше 16 пулеметах отбил атаку турок. 26 декабря к Сарыкамышу подошел двигавшийся на рысях казачий полк с 4 конными орудиями, и хотя часть города была уже в руках турок, казакам удалось остановить дальнейшее их продвижение. В ночь на 27-е и с той и с другой стороны начали прибывать части, которые по мере их прибытия втягивались в бой. А на фронте оставшиеся части отбивали атаки XI турецкого корпуса. Атаки велись XI корпусом недостаточно энергично, и это позволило снимать с фронта и направлять к Сарыкамышу все новые части. 29 декабря Русский фронт спокойно отошел на линию гор Кабах тапа – Лорум даг – Канны даг – селение Тоды. Все эти дни под Сарыкамышем шли тяжелые бои со штыковыми атаками. Объединенные здесь генералом Пржевальским русские войска стремились продвинуться к Бардусскому перевалу.

Русские, перейдя в наступление, стремились окружить турок в районе Сарыкамыша: с фронта Сарыкамышского отряда русские продвигались своим правым флангом к селению Бардус; в тылу — у Сарыкамыша отряд Пржевальского вел атаки на Бардусский перевал с целью также, выйдя к Бардусу, обойти правый фланг IX турецкого корпуса; правее его наступали части отряда генерала Баратова, стремясь окружить левый фланг X корпуса; еще далее на Ардаган — Ольты двигался в обход усиленный Ольтинский отряд. 2 января 1915 г. отряд Пржевальского занял Бардусский перевал, и, таким образом, путь отступления IX турецкому корпусу был отрезан. 4 января Кавказской армией была одержана победа, которая спасла ее и предопределила дальнейшее  течение войны на Азиатском театре, а именно: в этот день сдались остатки IX корпуса. Но сражение еще продолжалось до 7 января 1915 г., а остатки разгромленного X корпуса, потеряв артиллерию, спешно пробивались среди снежных ущелий. От полного окружения турецкие обходные колонны X корпуса были спасены только тем, что русские колонны Ольтинского отрада и отрада генерала Баратова опоздали с переходом в преследование.

Еще в начале этих боев была переброшена из Тифлиса сибирская казачья бригада. При содействии частей Ольтинского отрада она, разгромив бригаду I турецкого корпуса, 3 января взяла обратно Ардаган, а затем, подкрепленная частью отрада Баратова, начала постепенно оттеснять турок к Ольтам и в свою очередь угрожать отступлению X турецкого корпуса. Вследствие запоздания с преследованием частям X корпуса удалось избежать участи IХ корпуса, и небольшие остатки его спаслись. 

Вслед за тем началось преследование русскими разбитой 3-й турецкой армии, выравнивание фронта и борьба с восставшим населением в Аджарии. Русские, преследуя отступавший XI турецкий корпус, в общем вышли к 7 января, как и на Ольтинском направлении, на фронт, который они занимали перед Сарыкамышской операцией.

На Эриванском направлении в период Сарыкамышской операции русские войска без давления со стороны турок очистили Дутак и отошли на линию Алашкерт – Каракилиса. В политическом отношении важным районом в  этот же период сделались русская граница с Персией и персидский Азербайджан, где велась усиленная  германско-турецкая агитация. Турецко-курдские отряды первоначально имели некоторый успех, вытеснили  русские войска с турецко-персидской границы и даже заняли Тавриз, но 30 января были выбиты оттуда русским  отрядом. 

Сарыкамышская операция имела весьма важное значение не только для России, но и для всей Антанты: 

1. Положение России на Азиатском театре упрочилось; усилилось также влияние Антанты в Персии. 

2. Произошло усиление турецких войск, направленных против Кавказской армии, чем облегчались действия англичан в Месопотамии и Сирии. 

3. Образовался новый сильный фронт, который при удачном развитии на нем действий мог повлечь не только завоевание обширных малоазиатских владений Турции, но и создать полное экономическое окружение Центральных держав. 

4. Успех русских на Кавказе встревожил англичан; им уже мерещился захват русскими Константинополя, и, чтобы предупредить русских, английский Высший военный совет решает приступить уже 19 февраля к Дарданелльской операции.

5. В частности, для Кавказской армии Сарыкамышская операция повлекла за собой реорганизацию высшего управления армией и дала оперативные выводы для дальнейшего ведения войны. 

С точки зрения военного искусства обращает на себя внимание беспорядочное начало кампании русскими, что поставило их под Сарыкамышем в критическое положение, и блестящее окончание операции. 

Со стороны турок надо отметить следующие ошибки: ведение основного боя всей операции в день 26 декабря только головными частями, т.е. нащупывание противника вместо сильного удара; «предвзятость» плана и вялые действия XI корпуса, благодаря чему русская армия правильно использовала условия горной войны; обороняясь на фронте слабыми частями, она успела перебросить в тыл значительные силы и наголову разбить уже защемивших ее турок. «Канны» потерпели полное крушение, и в этом отношении изложенная операция заслуживает особого изучения.

Опасное положение Кавказа в период Сарыкамышской операции заставило Ставку уделить сюда часть вновь формируемых казачьих частей и влить в Кавказскую армию формировавшиеся на Кавказе третьеочередные дивизии. Поэтому, несмотря на отправку по окончании Сарыкамышской операции на Австро-германский фронт 2  дивизий, Кавказская армия несколько усилилась и смогла вновь создать армейский резерв. 

К апрелю 1915 г. русская армия была расположена между Черным и Каспийским морями на фронте Архаве – Ольты – Хоросан – Каракилиса – Диадин – Котур – Дильман – Тавриз, причем большая часть этих [382] сил по-прежнему была сосредоточена на Ольтинском, Сарыкамышском и Эриванском направлениях. Турки стояли перед фронтом русских, имея около 175 батальонов и вспомогательные отряды курдов; наибольшая часть этих сил также была сосредоточена на Эрзерумском и Битлисском направлениях с резервом в Эрзеруме.


Фрагмент из книги Анатолия Уткина «Первая мировая война» [4]:

Русский император

Император Николай II имел немало превосходных черт, и его обаяние подкрепляется множеством исторических свидетельств Западные послы были очарованы императором Николаем, но это не мешало им сомневаться в решающем для правителя качестве — в его воле. Скажем, посол Палеолог буквально поет гимн таким качествам императора, как простота, мягкость, отзывчивость, удивительная память. Вместе с тем он отмечает слабую уверенность в своих силах, причиной чего являлся постоянный поиск опоры вовне, в тех, чей характер сильнее. В эпоху колоссального кризиса своей страны император оказался не на высоте самодержавного правления. Впрочем, его задача как правителя была столь грандиозна, что приходится сомневаться в том, смог ли кто-либо вообще самодержавно управлять столь огромной страной.

Справедливы сомнения Палеолога, сравнивающего Николая II с его предшественниками на троне: «По сравнению с современной империей, в которой насчитывается не менее ста восьмидесяти миллионов населения, распределенного на двадцати двух миллионах квадратных километров, что представляла собой Россия Ивана Грозного и Петра Великого, Екатерины II, даже Николая I? Чтобы руководить государством, которое стало таким громадным, чтобы повелевать всеми двигателями и колесами этой исполинской системы, чтобы объединить и употребить в дело элементы настолько сложные, разнообразные и противоположные, необходим был по крайней мере гений Наполеона. Каковы бы ни были внутренние достоинства самодержавного царизма, оно — географический анахронизм».

Нам интересны эти мысли прежде всего в следующем ракурсе: у лидеров союзных стран не возникало особого желания исследовать недостатки самодержавного правления на Руси до мирового конфликта, когда русские слабости стали и западными слабостями. Аналитики Запада теперь искали реальную оценку — ошибка в ней могла обернуться национальной катастрофой для Западного фронта.

Палеолог записывает в дневнике 13 января 1916 г. свое суждение о главном уязвимом месте царского правления в России: «Следуя своим принципам и своему строю, царизм вынужден быть безгрешным, никогда не ошибающимся и совершенным Никакое другое правительство не нуждалось в такой степени в интеллигентности, честности, мудрости, даже порядке, предвидении, таланте; однако дело в том, что вне царского строя, т.е. вне его административной олигархии, ничего нет: ни контролирующего механизма, ни автономных ячеек, ни прочно установленных партий, ни социальных группировок, никакой легальной или бытовой организации общественной воли. Поэтому, если при этом строе случается ошибка, то ее замечают слишком поздно и некому ее исправить».

Отрадно было бы слышать такое суждение в спокойном 1913 г., а не в грозовом 1916, когда смена правительства была воистину чревата. Скажем, американский народ в ходе мировых войн никогда, даже когда нарушались все прецеденты (четыре президентских срока Франклина Рузвельта), не менял «лошадей на переправе». Русский характер не отличался терпением. Западные мудрецы в данном случае не только перестали останавливать нетерпеливых, но побуждали их к действию. Что же каяться позже? Было ли провидение у несчастного монарха?


Фрагмент из книги Вячеслава Щацилло «Первая мировая война 1914-1918. Факты. Документы» [5]:

ВОЙНА НА МОРЕ

Война 1914–1918 годов названа мировой не только потому, что в ней так или иначе участвовало 38 государств мира, в которых к тому времени проживало три четверти населения планеты, но и потому, что она велась в самых отделенных точках земного шара. Это стало возможным благодаря наличию у противоборствующих сторон мощного военно-морского флота.

Германия приложила титанические усилия к тому, чтобы сократить вековое преимущество в этом виде вооружения Великобритании. Однако к 1914 году достичь паритета с Лондоном в части военно-морских сил Берлину так и не удалось. Численный состав флотов противоборствующих группировок был явно в пользу Антанты.

Когда разразилась война, в столицах враждующих государств и политики, и военные были едины во мнении, что флоту в ней предстоит сыграть важнейшую, если не решающую роль, однако на стратегическое использование военно-морских сил существовали разные точки зрения. Извлекая выгоды из своего островного географического положения и превосходства в военно-морском вооружении, англичане сделали ставку на подрыв экономики противника при помощи блокады. Изоляцию же врагов на суше Лондон традиционно возлагал на континентальных союзников, которые и несли на своих плечах основную тяжесть войны.

Военная доктрина рейха существенно отличалась от английской. Германия ставила перед собой в качестве основной задачи разгром своих противников на суше, и соответственно таким сильным врагам, как Россия и Франция, могла противостоять только мощная и хорошо вооруженная сухопутная армия. Сознавая, что в ближайшее время Германия не сможет догнать Англию по количеству военных судов и будет еще достаточно долго уступать ей и в качественных характеристиках флота, в Берлине делали ставку на молниеносную войну.

Исходя из численности своих военно-морских сил и географического положения различались и планы ведения боевых действий на море, разработанные штабами европейских государств. Так, в одобренных еще накануне Первой мировой войны планах британского адмиралтейства предусматривалась в качестве основной задачи не только борьба за полное уничтожение германского флота, но и экономическая блокада рейха и обеспечение безопасности морских транспортных путей Британии и ее союзников. При этом предполагалось, что в конечном итоге имперский флот должен будет рано или поздно разбит в результате генерального сражения превосходящими силами англичан.

Суть же немецкого оперативного плана относительно военно-морских сил в августе 1914 года состояла в нанесении потерь английскому флоту, несущему дозор или осуществлявшему блокаду в Северном море, а также в минных операциях, а при возможности и в активных действиях подводных лодок. После того как подобным образом удастся достичь равновесия сил флотов двух стран, стратегия рейха на море предусматривала вступление в бой с противником и, наконец, ведение торговой войны в соответствии с призовым правом. Эта проповедуемая немецкими адмиралами стратегия получила название «уравнивание сил».

Что же касается флотов других воюющих стран, то в силу прежде всего географических причин их задачи носили локальный характер. Так, флот России, хотя и предусматривал ведение активных боевых действий, с первых же дней войны оказался фактически закупоренным в Черном море и на востоке Балтийского и был вынужден выполнять лишь вспомогательные функции по охране побережья.

Поначалу война на море в годы Первой мировой войны развивалась в соответствии с намеченными противоборствующими сторонами планами Англичане установили дальнюю блокаду побережья рейха на акватории от Южной Норвегии до Северной Франции и 5 ноября объявили все Северное море зоной боевых действий. Наиболее значительным событием тех дней стало сражение английских и немецких флотов у острова Гельголанд 28 августа 1914 года. Поражение в бою у Гельголанда озадачило высшее командование Германии, и кайзер 4 сентября запретил впредь до особого распоряжения выход крупным кораблям, включая и легкие крейсеры, за пределы бухты у базы в Вильгельмсхафене. Фактически имперскому флоту отводилась теперь весьма скромная задача охраны побережья рейха.

Однако вскоре после начала войны произошло событие, которое еще больше поставило под сомнение все разработанные ранее схемы и теории борьбы за моря: 22 сентября командир немецкой подводной лодки «U-9» О. Веддиген за полчаса потопил три английских крейсера — «Абукир», «Хог» и «Кресси». «Три торпедных выстрела прозвучали на весь мир. В Англии они пробудили серьезную озабоченность, даже замешательство, а в Германии вызвали чрезмерные надежды: в подводной лодке стали видеть оружие, которому суждено было разбить британскую тиранию на море», — писал видный немецкий политик К. Гельферих.

Впечатляющий успех действий подводных лодок в первые же дни войны оказался полной неожиданностью для немцев. К 1914 году Германия обладала лишь 20 субмаринами, в то время как Англия — 47, Франция — 35. Такое количество было крайне недостаточным для ведения эффективной подводной войны.

Собственно, строительство подводных лодок с конца XIX века стало включаться в военно-морские программы всех крупнейших государств, хотя они были новым видом оружия, и мало кто догадывался об их истинной силе и эффективности. Подводные лодки считались крайне ненадежным и опасным для экипажа видом оружия. Их дизельные двигатели, по мнению командования, не позволяли отплывать дальше нескольких миль от берега, и потому предназначались субмарины только для защиты побережья от прорвавшихся военных судов противника.

Позднее, оправдываясь за то, что не разглядел большое будущее нового вида оружия, создатель немецкого военного флота А. Тирпиц писал в воспоминаниях: «Я отказывался бросать деньги на подлодки, пока они плавали только в прибрежных водах и потому не могли принести нам никакой пользы» …

К началу 1915 года англичанам удалось практически полностью ликвидировать все немецкие крейсера, находившиеся в водах мирового океана: в декабре 1914 года была уничтожена в бою у Фолклендских островов эскадра адмирала М. Шпее — самое большое соединение немцев в зарубежных водах.

После перехода немецкого надводного флота к пассивно-выжидательной тактике в Лондоне решили сосредоточить основные действия своего флота на организации торговой блокады побережья рейха, чтобы прервать поставку туда стратегического сырья и продовольствия из-за океана. Еще до войны британское адмиралтейство рассматривало блокаду как важнейшее условие победы. Первоначально было решено перекрыть все Северное море, в особенности между Шетландскими островами и Скандинавией, и там досматривать все суда нейтральных стран на предмет доставки контрабандных грузов в страны центрального блока. А с 29 октября 1914 года в списки контрабанды стали входить все товары, в которых был заинтересован рейх, — нефть, каучук, медь и прочие виды стратегического сырья, продовольствие. С 2 сентября, понимая, что он не может справиться с, контролем над обширной зоной между Британией и Скандинавией, Лондон объявил все Северное море зоной военных действий и предложил нейтральным судам следовать через Ла-Манш и Дуврский пролив, где в южных портах Англии их тщательно обыскивали. Более того, 1 марта 1915 года премьер-министр Англии Асквит объявил о решении полностью прекратить морскую торговлю Германии, а еще через десять дней был принят «акт о репрессалиях», по которому ни одно нейтральное судно не имело права ни заходить в германские порты, ни покидать их.

Сделав ставку на блицкриг, немцы явно недооценили возможные последствия экономической блокады для своей страны и не подготовили никаких эффективных мер против действий английского флота. В стране не были разработаны планы мобилизации сельского хозяйства и промышленности на случай войны, отсутствовали стратегические резервы. Все это создавало благоприятные предпосылки для блокады центральных держав.

Действия Великобритании по блокаде побережья Германии однозначно нарушали Лондонскую декларацию 1909 года, которая предусматривала право для нейтральных государств вести торговлю с воюющими странами, для них могли вводиться лишь небольшие ограничения. В Берлине решили ответить на это усилением подводной войны. Причем посчитали, что в данных обстоятельствах целесообразней, чтобы война на море превратилась прежде всего в войну против торговых, а не военных судов противника. Важным фактором перемены позиции адмиралтейства стало мнение о том, что нараставшие с каждым днем поставки зерна из Аргентины в Англию существенно укрепляли жизнеспособность последней. При этом реакция нейтралов уже не принималась в расчет. Более того, высокопоставленные немецкие флотские офицеры полагали, что решительные действия Германии непременно заставят нейтральные страны отказаться от попыток любой торговли с Лондоном.

Результатом подобного развития событий стала декларация кайзера Вильгельма от 4 февраля 1915 года, согласно которой все воды вокруг Британских островов объявлялись зоной войны, где спустя две недели будут уничтожаться все вражеские торговые суда без гарантий спасения их экипажей и пассажиров. Официально подводная война объявлялось направленной исключительно против судов Антанты, а потому получила название «ограниченной». В связи с тем, что английские суда часто использовали флаги других государств, нейтральные страны были предупреждены об опасности плавания в этих водах. Вильгельм, впрочем, заявил о готовности снять блокаду сразу же после того, как это сделает в отношении Германии Лондон.

Решение о начале этой «ограниченной» подводной войны базировалось на неверной информации, представленной канцлеру, относительно реакции на этот шаг со стороны нейтральных стран, и прежде всего США. По этим данным выходило, что сильного противодействия с их стороны опасаться не следует, осложнений между Берлином и Вашингтоном не будет, а на уступки можно пойти после того, как план вступит в силу.

Реакция же американцев долго себя ждать не заставила. Уже 12 февраля, то есть до начала блокады, посол США в Берлине Дж. Джерард передал министру иностранных дел Германии фон Ягову ноту своего правительства, в которой создавшаяся ситуация была оценена как «прискорбная» и было подчеркнуто, что «правительство Соединенных Штатов будет вынуждено призвать имперское германское правительство к строгой ответственности за подобные акты своих военно-морских властей и предпримет любые необходимые шаги для защиты жизни американцев, их собственности и обеспечения американским гражданам полного удовлетворения их признанных прав на морях». С этих пор проблема способов и методов ведения подводной войны приняла для немцев скорее политический, а не военный характер.

Германо-американские противоречия в связи с отношением к подводной войне обрели новый ракурс с 28 марта 1915 года, когда немцами был потоплен британский пароход «Фалаба», на борту которого находился один американский гражданин. Этот случай было решено свести к единичному инциденту и оставить без последствий, однако в начале мая 1915 года произошло событие, не только значительно обострившее американо-германские отношения, но и впервые за время войны сделавшее возможным присоединение Соединенных Штатов к Антанте: 7 мая немецкая подводная лодка потопила британское судно «Лузитания» с 1200 пассажирами на борту, 128 из которых были американскими подданными. Гибель «Лузитании» вызвала бурю негодования в Соединенных Штагах, практически все средства массовой информации развернули мощную антигерманскую кампанию.

В 1915 году военно-морским стратегам и политикам противоборствующих стран окончательно стало очевидным, что борьба за моря теперь куда в большей степени определяется тем, что происходит в глубине морской пучины, а не на ее поверхности. Все операции надводных флотов Антанты и центральных держав носили локальный характер, не говоря уже о том, что они никогда не были предметом ожесточенных дипломатических дискуссий в столицах европейских государств и США.

24 января 1915 года в Северном море у Доггер-Банки произошло первое сражение, в котором с обеих сторон участвовали линейные крейсера. Используя свое превосходство в силе, англичане смогли потопить броненосный крейсер противника «Блюхер», но большего добиться им не удалось. Этот бой выявил превосходство немецких крейсеров в бронировании и живучести, а моряки имперского флота показали более высокую, чем англичане, тактическую и огневую подготовку. Тем не менее, учитывая гибель «Блюхера», Вильгельм посчитал, что его флот еще не готов к генеральному сражению, и вновь запретил крупным судам выходить без его особого распоряжения больше чем на 100 миль из Гельголандской бухты.

На других театрах военные действия носили еще более локальный характер. Так, на Средиземном море крупнейшей операцией англо-французских морских сил в это время была Дарданелльская. На Балтике наиболее примечательным событием 1915 года стал бой российских и немецких флотов у острова Готланд 19 июня, успех в котором сопутствовал нашим морякам. Стычки между флотами двух стран происходили и в Рижском заливе. В конечном, итоге русскому флоту в кампанию 1915 года удалось выполнить поставленные перед ним задачи — немцы не были допущены в Финский и Ботнический зализы, в Рижском заливе им тоже так и не удалось установить свое господство. Что же касается черноморского театра военных действий, то там действия флотов носили еще более локальный характер, но русские моряки, не понеся никаких потерь, потопили 1 легкий турецкий крейсер, 3 эскадренных миноносца, 4 канонерские лодки, 1 минный заградитель. При этом на минах подорвались немецкий крейсер «Бреслау» и минный крейсер «Берк».

К началу 1916 года затягивание войны все более и более беспокоило немецких стратегов. Все это вдохновило сторонников беспощадной подводной войны. К этому времени изменилась и геополитическая ситуация на европейских фронтах. Одной из основных причин того, почему ряд высокопоставленных немецких военных в конце лета 1915 года выступили за существенное ограничение подводной войны, была неопределенность на фронтах, особенно на Балканах. Однако к январю 1916 года ситуация здесь прояснилась. Присоединение к центральным державам Болгарии дало возможность германскому генеральному штабу провести успешную кампанию по разгрому Сербии и обеспечению таким образом надежной непосредственной связи с Турцией. Благоприятно для Германии складывалась обстановка и на других фронтах: силы России, казалось, были подорваны, а Франция истощала свои хозяйственные ресурсы. Немецкие военные готовили решающее генеральное наступление под Верденом, а это диктовало необходимость перерезать коммуникации союзников со своими заокеанскими поставщиками вооружения и связи Англии с континентом.

Именно эти обстоятельства способствовали тому, что и шеф генерального штаба Э. Фалькенхайн, и новый руководитель адмиралтейства Гольцендорф в конце осени 1915 года начали пересматривать свое в недалеком прошлом негативное отношение к беспощадной подводной войне. Уже 27 октября 1915 года Гольцендорф в письме министру иностранных дел Германии фон Ягову рекомендовал как можно быстрее возобновить подводную войну на прежних условиях. И хотя в октябре курс германского МИДа в отношения США так и не изменился, это наглядно характеризует настроение военно-морской верхушки Берлина.

Как бы то ни было, правительство Германии 11 февраля официально заявило о начале с 1 марта 1916 года так называемой «обостренной» подводной войны, при которой командирам немецких субмарин давался приказ без предупреждения торпедировать только вооруженные торговые суда Антанты. Эта не была «неограниченная», «беспощадная» подводная война, за которую ратовали крайние милитаристы, но и она могла привести к далеко идущим последствиям.

В начале лета 1916 года произошли события, которые еще больше усилили значение подводных лодок в борьбе на море. В результате Ютландского боя в конце мая — начале июня 1916 года оказались окончательно дискредитированы все прежние стратегические идеи войны на море. То была единственная генеральная битва флотов Англии и Германии на протяжении войны. Во время Ютландского сражения со всей очевидностью обнаружилась ограниченность и нежизнеспособность как стратегии «Генерального сражения» для укрепления господства на море, выдвигаемой английским адмиралтейством, так и теории «уравнивания сил», проповедуемой кайзеровскими адмиралами. Фактическая сторона Ютландского боя хорошо известна: англичане потеряли 14 судов общим тоннажем 113570 т, при этом 6097 человек были убиты, 510 ранены и 177 взяты в плен. Немцы потеряли 11 судов общим тоннажем 60250 т при 2551 убитых и 507 раненых. Таким образом, «по очкам» победа вроде бы досталась немцам, однако все было не так-то просто.

На самом деле крупнейшая битва на море за всю историю человечества так и не решила ни одной из поставленных задач как для одних, так и для других. Английский флот не был разгромлен, и расстановка сил на море кардинальным образом не изменилась, немцам также удалось сохранить весь свой флот и не допустить его уничтожения, каковое неизбежно сказалось бы и на действиях подводного флота рейха. В конечном итоге расстановка на море и после Ютландского боя продолжала оставаться неустойчивой, и с этой точки зрения сражение оказалось безрезультатным.

Немецким морякам после Ютландского боя стало окончательно ясно, что у них не хватит сил разгромить англичан в следующем генеральном сражении и тем самым внести коренной перелом в ход борьбы на море, а потому они вновь обратили свои взоры к подводному флоту, на который возложили теперь еще большие надежды. 9 июня шеф имперского адмиралтейства Гольцендорф уведомил канцлера о том, что в условиях изменившейся ситуации на море после Ютландского боя он попросит аудиенции у Вильгельма, с тем чтобы убедить того возобновить с 1 июля 1916 года в ограниченных формах подводную войну. Канцлер Бетман-Гольвег отнесся к этому известию негативно. Наступление русских войск в Галиции, опасность вступления в войну Румынии, отрицательное отношение к подводной войне со стороны нейтралов, прежде всего США, Голландии и Швеции, — все это могло в случае возобновления акций немецких субмарин привести к нежелательным для Германии последствиям.

Однако в конце августа в военной верхушке Германии произошли серьезные перестановки, которые непосредственно сказались и на отношении к подводной войне. К руководству армией пришли генералы П. Гинденбург и Э. Людендорф, сторонники победы любой ценой. Проигнорировав опасность вступления в войну на стороне Антанты Соединенных Штатов, генералы потребовали скорейшего возобновления акций субмарин в самых жестких формах. Неслучайно, что вопрос о подводной войне стал чрезвычайно актуальным после Брусиловского прорыва и боев за Верден, показавших, что и на Востоке, и на Западе Антанта имеет достаточные резервы для окончательного перелома хода военных действий в свою пользу. Одновременно началось лихорадочное строительство подводных лодок. Но рейх спасти уже ничто не могло.

Новый и последний этап борьбы за моря в годы Первой мировой войны начался в феврале 1917 года, когда кайзер Вильгельм принял решение о неограниченной беспощадной подводной войне. В первое время после ее начала, казалось, подтвердились надежды немецкого генштаба на то, что Англия не сможет ничего противопоставить блокаде и за считанные месяцы будет поставлена на колени. Уже в феврале 1917 года союзники потеряли 540,0 т общего торгового тоннажа (одна лишь Англия потеряла 313 т), а в апреле эти цифры достигли соответственно 881,0 и 545,2 т.

Но развить успех дальше немцам не удалось. Уже через месяц, в мае 1917 года, трофеи немцев составляли уже 596,6 т (англичане потеряли 352,2 т), в сентябре эти цифры равнялись 351,7 и 196,2 т соответственно, а в первой половине 1918 года общие потери союзников лишь иногда едва превышали 300 т. При этом из месяца в месяц наращивалась транспортировка живой силы и вооружения из Соединенных Штатов в Европу Таким образом, как и следовало ожидать, все угрозы немцев за несколько недель «поставить Англию на колени» оказались блефом.

Резкое сокращение потерь торгового и военного флотов Антанты стало результатом серьезных комплексных мер, предпринятых союзниками в борьбе на море: это и создание эффективного противолодочного оружия — глубинных мин и судов-ловушек, и организация системы оповещения и наблюдения за передвижением субмарин, и целый ряд других. Но особенно действенным оказалось внедрение системы охраняемых караванов на транспортных артериях, соединяющих Америку с Европой. За все время войны немцы потеряли 178 лодок.


Романов Петр Валентинович — историк, писатель, публицист, автор двухтомника «Россия и Запад на качелях истории», книги «Преемники. От Ивана III до Дмитрия Медведева» и др. Автор-составитель «Белой книги» по Чечне. Автор ряда документальных фильмов по истории России. Член «Общества изучения истории отечественных спецслужб».


Примечания

[1] Евгений Белаш. Мифы первой мировой. М.: Вече, 2012.

[2] Головин Н.Н. Россия в Первой Мировой войне. М.: Вече, 2014.

[3] Андрей Зайончковский. Первая мировая война. СПб.: Полигон, 2002.

[4] Уткин А.И. Первая мировая война. М: Культурная революция, 2013.

[5] Вячеслав Щацилло. Первая мировая война 1914-1918. Факты. Документы. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

0 Комментариев


Яндекс.Метрика