Чистый исторический интернет
более 300 ресурсов с достоверной информацией

Главный исторический портал страны

Литературно-политические мистификации: о «чешских древностях» и «дневнике Вырубовой»

Просмотры: 17
Оценить:

Сегодня мы поговорим о литературных мистификациях, которые были созданы с политическими целями, и пальму первенства здесь держит т.н. «Краледворская рукопись».

В 1817 году молодой чешский поэт и переводчик Вацлав Ганка объявил о находке древней рукописи, датированной 1290-ми или 1310-ми годами. Находка эта, состоявшая из 16 пергаментных листов, содержала старинные нерифмованные стихи, рассказывавшие о подвигах чешского народа в борьбе с поляками, саксами, монголами и прочими врагами-захватчиками.

Нашлось всё это богатство, по рассказам Ганки, совершенно случайно: приехав погостить к закадычному другу в тихий городок под названием Двур-Кралове-над-Лабем, литератор прослышал, что в подвале местного костёла хранится куча предметов 500-летней давности. Ну, естественно, ему захотелось на всё это посмотреть. Заинтригованный, он полез в подземелье и за шкафом среди разного хлама отыскал сокровище национального значения.

Провинциальный город, церковь, уникальный литературный памятник – в этом было что-то весьма знакомое: за 20 лет до этого граф Мусин-Пушкин при похожих обстоятельствах приобрёл знаменитый «Хронограф», в котором обнаружилось «Слово о полку Игореве». Русский любитель древностей, по его словам, приобрёл раритет у нуждающегося старца Иоиля Быковского – последнего архимандрита Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле. Знал ли об этом первооткрыватель «Краледворской рукописи»? Конечно – его наставник профессор Йозеф Добровский очень интересовался «Словом», а сам пан Вацлав сделал его чешский перевод. Предположение, что Ганка в этой истории просто скопировал обстоятельства обнаружения «Слова о полку Игореве», не кажется таким уж надуманным.

Находка филолога стала событием, выходящим далеко за рамки литературы – до той поры у чехов в принципе не было ни одного литературного памятника древности, нетрудно представить, какой толчок это открытие дало национальному самосознанию. В начале XIX века Чехия входила в состав Австрийской империи, государственным языком был немецкий, а чешский тихо забывался.

«Краледворская рукопись» сработала, как детонатор – новые литературные древности стали находиться одна за другой: студент, сосед Ганки по квартире, Йозеф Линда вдруг обнаружил в старой книге рукопись старинной «Песни о Вышеграде». В переплёте другого средневекового тома сотрудник пражской университетской библиотеки Циммерман нашёл лист с «Любовной песней короля Вячеслава». Некий аноним прислал пражскому бургграфу пергамент с поэмой «Суд Либуше» уже чуть ли не VIII столетия. В середине XIX века выяснилось, что этим неизвестным был Йозеф Коварж, казначей графа Коллоредо-Мансфелда из города Зелена Гора, после чего рукопись стали иногда именовать Зеленогорской. Всю Чехию охватил невиданный патриотический подъем. Правда, по поводу находок Линды и Циммермана сомнения возникли немедленно – их высказал пожилой и авторитетный Добровский, но голос ученого потонул в восторженном гуле патриотов.

«Краледворскую рукопись» тем временем перевели на несколько европейских языков. Ганка стал не просто национальным – всеславянским героем: его избрали Почётным членом Российской Академии наук. Тютчев посвятил филологу стихи, в которых назвал его «апостолом единения славян». Засвидетельствовать Ганке своё почтение считали своим долгом классики русской литературы: Гоголь, Тургенев, Майков.

Но время шло, и красивую легенду о чудесных открытиях медленно подъедал червь научного сомнения. На сцену выступил немецкий славист Леопольд Гаупт, который с азартом охотника набросился на «Песнь короля Вацлава». Дело в том, что в Парижской национальной библиотеке хранился список этого произведения на немецком языке – по заверениям Ганки, перевод с чешского. Но дотошный Гаупт оспорил это утверждение, показав, что «автор» недавно найденного текста явно переводил его со старонемецкого, допустив некоторые характерные ошибки, а также не заметив в оригинале одной описки. Ужас ситуации заключался в том, что в чешском варианте «Песни» на обратной стороне пергамента было записано стихотворение «Олень» – одно из тех, что входило в главную «Краледворскую рукопись». Таким образом признание находки Циммермана поддельной ставило под сомнение и открытие Ганки.

В 1857 году появились результаты экспертизы австрийца Фейфалика: под текстом «Песни короля Вацлава» на пергаменте был обнаружен текст XV века, тогда как саму «Песню» пытались датировать XII – ну явная подделка! «Краледворскую рукопись» адептам её подлинности пока удалось отстоять: было объявлено, что мистификатор успел скопировать «Оленя» из публикации Ганки, которая вышла чуточку раньше. Впрочем, тут же пану Вацлаву и его товарищам был нанесен ещё один удар: множество языковых ошибок, а главное – использование грамматических норм, появившихся только в XV веке, безошибочно указывали на поддельность «Песни о Вышеграде». К тому же и под её текстом были найдены следы другого, относящего к позднему средневековью.

Нарастал скандал, последствия которого могли быть самыми плачевными. Большинство филологов, которые разоблачали «Краледворскую рукопись», были немцами. Чешские специалисты, наоборот, яростно отстаивали подлинность. Академическая дискуссия вырвалась за пределы университетов, и на пражских улицах начались далеко не мирные манифестации.

Немецкая пресса уже открыто обвиняла Ганку в подлоге. Отчаянно защищаясь, уже пожилой Ганка вызвал в суд австрийского редактора газеты, в которой публиковались разоблачения. В своем последнем бою Ганка одержал победу, но и она была пирровой. Вскоре после суда, на котором единственный свидетель подтвердил, что пан Вацлав действительно нашёл Краледворскую рукопись в церковном подвале, обессилевший «первооткрыватель» скончался, а новые экспертизы продолжали разоблачать «апостола славянского мира» даже уже после его смерти. Сначала химический анализ показал, что одна из буквиц рукописи написана Берлинской глазурью XVIII века. Потом славист Ян Гебуаэр – несмотря на немецкую фамилию, доставшуюся от предков, стопроцентный чех – показал, что в Краледворской и Зеленогорской рукописях на шесть тысяч слов содержится целая тысяча ошибок!

После Первой мировой войны представление о «Краледворской рукописи» как о подделке возобладало в научном мире. Советский литературовед Евгений Ланн в книге «Литературные мистификации» 1930 года писал об этом как уже об установленном факте. И всё же однозначного доказательства не было – всё-таки химические экспертизы давали противоречивые результаты.

Но вот в шестидесятых годах прошлого века писатель Мирослав Иванов, чешский мастер «литературы факта», подошел к вопросу с неожиданной стороны. Он задался вопросом: а кто из окружения Ганки мог бы выполнить техническую часть подделки – состарить рукописи и подготовить чернила с составом, который использовали в древности?

Изучая монастырскую книгу о бракосочетании Ганки, Иванов открыл, что учёный утаил от биографов имя одного из своих свидетелей – печатника Иоганна Миниха. Правда, никаких доказательств участия этого безвестного немца в подделке не было. А вот при взгляде на другого свидетеля Ганки – Франтишка Горчичку – факты открылись весьма неожиданные. Горчичка был художником-реставратором, выпускником Пражской Академии искусств, мечтавшим разгадать секрет старинной восковой живописи, весьма искушенным в химических опытах.

Иванов заинтересовался: а где был Горчичка в 1817-19 годах, как раз во время обнаружения всех этих находок? Ответ на этот вопрос стал сенсацией: в 1817 году Горчичка по просьбе маршала Иеронима Коллоредо-Мансфелда занимался реставрацией средневековых картин в замке Зелена Гора, то есть как раз там, где Коварж нашел «Суд Либуше». Писатель предположил, что Горчичка, наряду с друзьями Ганкой и Линдой, должен был стать третьим открывателем древнечешского наследия, но по нелепой случайности поддельную рукопись, подброшенную в замок, нашёл его казначей. Думается, заговорщики могли специально подбросить её на глаза простодушного слуги, ведь если бы находку сделал сам Горчичка, о дружбе которого с Ганкой скоро стало бы известно, оснований подозревать подлог было бы гораздо больше. Ганка и Линда были профессиональными филологами, которые буквально рыскали в поисках древностей: поверить в то, что они одновременно отыскали утраченные раритеты, было ещё можно. Но то, что удача одновременно улыбнулась ещё и третьему их приятелю, причём в другой географической точке Чехии, это было бы просто невероятно. Интересно, что свою связь с Горчичкой Ганка впоследствии тщательно скрывал.

Проведённая после открытий Иванова экспертиза поставила в истории точку. Вацлав Ганка оказался гениальным мистификатором, история о древней чешской литературе – ложью, но при этом ложью очень своевременной, заставившей чехов поверить в свои силы, сыгравшей в пользу национального возрождения. Поэтому у себя на родине автор этой грандиозной подделки продолжает почитаться, ну или во всяком случае уж точно не считается исторической персоной со знаком «минус».

***

Подделки, направленные на то, чтобы изменить историческое сознание народа, случались и в России. В их числе – «Дневник Анны Вырубовой», ближайшей подруги и фрейлины последней русской императрицы Александры Фёдоровны. К созданию этой мистификации приложил руку выдающийся русский писатель Алексей Николаевич Толстой.

Фальшивка увидела свет в ленинградском журнале «Минувшие дни» в конце 1927 года. Первой части подлога было предпослано сообщение: «Несколько лет тому назад за границей появились воспоминания Анны Вырубовой, написанные в эмиграции. Более лживой книги трудно себе представить! Вырубова пыталась доказать, что Распутин никакой роли при Дворе не играл, что все слухи о "распутинстве" – ложь и клевета... Теперь перед нами интимный дневник А.А. Вырубовой, найденный в СССР, откуда Вырубова при своем бегстве из России в декабре 1920 года не успела его вывезти...». Приписанный царской конфидентке текст, как несложно догадаться, изобиловал подробностями разложения царского режима и смакованием альковных тайн.

Ситуация с этим «Дневником» была сомнительна с самого начала: в ней присутствовал самый первый признак подделки – отсутствие оригинала. Редакция «Минувших дней» уверяла читателей, что осознававшая историческую ценность своих записок Вырубова доверила подлинник своей подруге Любови Головиной, чтобы та с двумя помощницами сделала с них копию. Когда копия была готова, сестра вырубовской горничной якобы забрала оригинал у переписчиков и понесла его хозяйке в кувшине для молока, но по дороге она увидела советских милиционеров и, испугавшись, выбросила кувшин в реку. Копия же сохранилась, но забрать её с собой в эмиграцию Вырубова не смогла, и предвидя, что рано или поздно в Советском Союзе её опубликуют, принялась писать фальшивые мемуары.

Но история, если вдуматься, чрезвычайно путаная. Попробуйте понять, как всё-таки сама Вырубова относилась к своему дневнику – как к исторической ценности или как к опасной улике, которая может быть использована против неё? Если как к ценности, зачем ей публиковать «фальшивые» мемуары, а если как к опасной улике, то зачем делать копию этой «бомбы»? В таком случае Вырубовой нужно было бы уничтожить и оригинал!

Нельзя безоговорочно верить и рассказу про пугливую сестру горничной – ну что такого было в облике заурядной мещанки с молочной кринкой, что она должна была непременно обратить на себя внимание милицейского патруля? И зачем вообще нужно было доверять такую важную миссию именно ей?

Ну и наконец о том, как всё-таки копия попала к издателям, история тоже умалчивала. Забегая вперёд, скажем, что на этот вопрос внятного ответа не появилось и впоследствии. Впрочем, с точки зрения читателя, у публикации были и достоинства. «Читал дневник Вырубовой в журнале “Минувшие дни”, — записал Михаил Пришвин 8 февраля 1928 года. — Григорьев говорит, будто этот дневник поддельный... Не знаю, если даже и подделано, то с таким знанием “предмета”, с таким искусством, что дневник, пожалуй, может поспорить в своем значении с действительным...». И этот отзыв вполне объясним, потому что, во-первых, в текст были вкраплены реальные цитаты исторических персонажей, а во-вторых, «дневнику» была свойственна художественная сила, производившая сильное эмоциональное впечатление.

Эмоции эмоциями, а специалисты сразу засомневались в подлинности «Дневника». В пользу того, что «Дневник» – подделка, высказались авторитеты самые что ни на есть советские, в первую очередь глава марксистской исторической школы академик Михаил Покровский. Подробный анализ, сделанный советским историком Сергеевым, показал, что в «Дневнике» не приведено ни одного факта, который не был бы известен по другим источникам. Например, Сергеев показал его явную зависимость от переписки Николая II с его супругой от 1916 года, которая была уже опубликована в советских изданиях. Кроме того стали очевидны пересечения дневника с известным литературным произведением – пьесой Алексея Толстого и историка Павла Щёголева «Заговор императрицы». Именно этих авторов с огромной долей вероятности и можно считать авторами фальшивки.

Биограф Толстого Алексей Варламов замечает по этому поводу: «Неизвестно, какой гонорар получили Алексей Николаевич с Павлом Елисеевичем за свою ударную работу, но известно, что в 1927 году трудовой граф писал в Берлин: «За это время мне удалось собрать коллекцию картин европейского значения. Это моя гордость».

Важным остается вопрос, кто был заказчиком подделки? В эмиграции считали, что ГПУ. Однако, с моей точки зрения, это крайне сомнительно. Скорее имеет смысл говорить о желании заработать со стороны и редакции журнала, а также авторов этой подделки. Как известно, А.Н. Толстой, который не нашёл себя в эмиграции, вернулся в Советский Союз, но его привычка жить по-графски, на широкую ногу давала о себе знать. Он хотел хорошо зарабатывать, а самый короткий путь к этому лежал через создание литературных и исторических сенсаций – вот он и создавал.

***

На сегодня всё, а в следующий раз мы поговорим о фальшивых произведениях знаменитых авторов, в т.ч. о тех, которые были созданы в годы перестройки.

С помощью oper.ru

0 Комментариев


Яндекс.Метрика