Версия для печати
«Ради жизни на земле»: слово и мысль о войне

За несколько лет до начала Первой мировой войны Л.Н. Толстой и В.С. Соловьев сформулировали две полярно противоположные позиции относительно войны – абсолютно пацифистскую и антиномически-христианскую, восходящую в отечественной традиции к известной формуле свт. Филарета Московского: «Прощай врагов своих, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божиими». Так или иначе, явление войны осмыслялось в русской философии на религиозно-метафизическом уровне, связывая эту трагическую тему с противоборством основных действующих лиц мироздания – Бога и Дьявола.

Вторая мировая война была непосредственным продолжением Первой. Первая и Вторая мировые войны суть одна и та же война, разделенная двадцатилетним версальским перемирием. Не случайно по настоянию Гитлера капитуляция Франции в 1940 году была подписана в том же железнодорожном вагоне на той же станции, где в 1918 году была подписана капитуляция Германии. Я убежден, что если бы у власти в России после октября 1917 года остались Керенский и керенщина (либерально-буржуазный модерн), то Россия (вернее, то, что от неё осталось) разделила бы в 1941 году участь французской «четвертой республики».

Однако вышло иначе. Советский Союз, унаследовав народную энергетику тысячелетней православной традиции, принес в середине ХХ века году плод победы над самой страшной антинациональной силой, когда-либо надвигавшейся на Русь в истории.

Говоря конкретно, Сталину пришлось построить нечто вроде «самодержавной республики», и тем самым вытянуть Россию из болота, в которую её загнали в феврале 1917 года. Как раз с этим и не согласны ныне, в начале ХХ1 века либералы (в том числе церковные) и националисты (в том числе языческие). Выпущена специальная резолюция ОБСЕ, уравнивающая фашистскую Германию и Советскую Россию в качестве зачинщиков Второй мировой войны. Этим господам вроде бы невдомек, что если бы не советско-германский договор о ненападении 1939 года, отодвинувший границу СССР на Запад, исход Второй мировой войны мог быть совершенно другим. Кстати, Наполеон в 1812 году дошел до Москвы уже в августе, а немцы в 1941 – только в ноябре.

Несколько лет назад вышла в свет книга священника Георгия Митрофанова, в которой едва ли не главным героем Великой Отечественной войны провозглашается предатель Власов, а воины, победившие оккультный Третий Рейх и спасшие Россию (и всех русофобов заодно) ценой собственной жизни, оказываются «носителями лжи». «Наше общество – писал о. Георгий – состоит из людей, в подавляющем своем большинстве живших во лжи, служивших злу и сейчас упорно делающих вид, что вся их жизнь проходила в служении правде. Они «служили России» – называлась ли она Советским Союзом, называется ли она Российской Федерацией, – а на самом деле эти люди, не способные вот так честно и последовательно, как генерал Власов (!) и его сподвижники, перечеркнуть свою прошлую неправую жизнь, служили не России и служат не России, а служат только себе». Г. Митрофанов даже изобрел чудовищный неологизм «победобесие» – и это о празднике 9 Мая! Чем такой взгляд отличается от героизации бывших эсэсовцев в Прибалтике и на Украине? Ещё более удивительно, что подобные мысли высказывает клирик Русской православной церкви!

Как видим, нигилистическая критика Отечества не ограничивается её прошлым, направляясь центральным своим острием в его настоящее и будущее. Суть подобных воззрений не изменилась со времен Достоевского, заметившего, что «вся наша либеральная партия прошла мимо дела, не участвуя в нем и не дотрагиваясь до него; она только отрицала и хихикала». Перечисляя темные пятна отечественной истории, эти господа не могут (или не хотят) понять, что русская история и русский народ (в том числе и в советский период) никак не сводятся к черноте и крови.

Развернутую оценку современным поклонникам Власова дал Святейший патриарх Кирилл в своем выступлении в Архангельске 24 августа 2009 г. Вот отрывок из него: «Мы называем эпоху, в которой мы живем, эпохой постмодерна – такое вот слово выдумали. И наибольшим достижением этой эпохи считается свобода человека, которая ориентирована на свободный выбор. Человек сам является автономным носителем окончательных решений, чтó есть добро, а чтó – зло. Время от времени у нас вспыхивают общественные дебаты по поводу значения Великой Отечественной войны, и некоторые утверждают, что выбор тех людей, которые стали сотрудничать с немцами, которые пошли во власовскую армию, вполне правомерен: ″Это был их выбор, они свободны. Человек свободен определять, с кем он. Вот и выбрали эти люди не защиту Родины, а борьбу со своей Родиной вместе с оккупантами″. Наивные люди, воспитанные в традиции, говорят: ″Да как же так можно! Да постыдитесь вы греха, да ведь они же предатели!″ А им отвечают: ″А что такое предатели? Это свободный выбор человека. Сегодня у нас разные точки зрения, сегодня у нас плюрализм мнений, и свободный, самодостаточный человек и определяет, что такое добро, а что такое зло″ <…> Так постепенно размываются границы между добром и злом. А почему это происходит? А потому, что человечество утрачивает понятие греха. Сегодня, отталкиваясь от идеи человеческой свободы и альтернативного поведения, поддержанного современной псевдокультурой, мы укореняемся в сознании того, что любой человеческий выбор правомерен. Понятие нравственности исчезает: я сам себе голова, я сам определяю, что нравственно, а что безнравственно».

Как видим, церковное осмысление этих событий – и вообще русской истории и культуры, включая советский и постсоветский периоды – решительно противостоит попыткам превратить Россию ХХ века в «черную дыру», отождествив её с ГУЛАГом. Советский Союз все семьдесят лет отведенного ему исторического времени существовал как определенная социокультурная форма исторической России, со всеми вытекающими отсюда достоинствами и недостатками. И Рузвельт с Черчиллем и Де Голлем очень хорошо отличали имперский проект Сталина от античеловеческого нордического мифа Гитлера, однозначно предпочитая советскую Россию и образовав с ней вместе Организацию Объединенных Наций. И столицы Европы весной 1945 года встречали наши танки цветами.

Позиция современных власовцев – одна из знаковых (и в этом смысле закономерных) сторон русофобского неправославного сознания. Наши либералы отвергают чуть ли не всю отечественную историю – причём уж идут в этом деле до конца, до оправдания войны на стороне гитлеровского фашизма: по принципу «хоть с чертом, но против Совдепии». Как тут не вспомнить роман А.Солженицына «В круге первом», герои которого рассуждают о том, следует ли подвергнуть сталинскую Москву американской ядерной бомбардировке…

Интересно, что ответил бы на это Василий Теркин? Перелистаем вновь страницы бессмертного творения Александра Твардовского – настоящей поэтической энциклопедии Великой Отечественной войны и Великой Победы.

 

Ответ бойца врагам Отечества

Поэма Александра Твардовского «Василий Теркин» – это художественно выраженная национальная энергия, воплощенный дух народа, который воздвиг в 1945 году над рейхстагом красный флаг, но зоркие люди уже тогда разглядели в небе над Берлином православный Крест. На последней странице «Василия Теркина» стоят даты его создания — 1941—1945. «Василий Теркин» — это подлинная энциклопедия войны со всем ее великим и малым, сверхчеловеческим, человеческим и античеловеческим смыслами. Книга начинается «на втором году войны» и заканчивается «на пути в Берлин». В нее вмещаются и переправа, и бой на болоте, и ранение героя, и его тяжба со смертью, и подбитый им фашистский самолет, и разговор с генералом, и баня, и яичница с салом, которой его угостили дед с бабкой, благодарные за починку часов, и многое другое. Сам автор прекрасно понимает, что его поэма не только о боях, — это поэма о народе-победителе, заплатившем за избавление мира от оккультного рейха огромную цену. На первой же странице своего сочинения автор говорит:

 

А всего иного пуще

Не прожить наверняка —

Без чего? Без правды сущей,

Правды, прямо в душу бьющей

Да была б она погуще,

Как бы ни была горька.

В чем же заключается эта правда? В первом приближении эта правда оказывается силой живой жизни. Жив — и в этом суть дела. Теркин живой весь, от макушки до пяток, и ведет за собой в бой других. Жизнь как бы концентрируется в Теркине, находит в нем свою середину, свое средоточие. Заметим, что Василий Иванович Теркин отнюдь не философ в абстрактном смысле этого слова, он не размышляет о концах и началах так, как будто их можно понять только умом, без того, так сказать, не пожить за них и посреди них. Он прекрасно знает, за что он льет свою кровь:

 

То была печаль большая,

Как брели мы на восток.

Шли худые, шли босые

В неизвестные края.

Что там, где она, Россия,

По какой рубеж своя!

Шли, однако,

Шел и я...

 

У Василия Теркина даже не возникает вопроса — надо ли идти ему лично. Все идут — и он идет. Это вовсе не «стадное» сознание, не свидетельство какого-то недостатка развития личности — это впитанное с молоком матери качество русского национального характера, зародившееся в глубокой древности, когда надо было всем миром защищать Русь от набегов и татар, и немцев, и поляков, и наполеоновской рати... В советское время это качество было еще усилено коллективистским складом жизни. Разве можно обвинять Теркина, скажем, в том, что на Карельском фронте ему не дали медали, хотя сражался он там герой-героем? («Может, в списке наградном вышла опечатка»). Да и спрашивать однополчане (а, значит, и автор с читателем) не стали, постеснялись. Стоит ли интересоваться, почему Теркин перед вызовом к генералу «Богу помолился бы в душе»? Тут, впрочем, он ответил:

 

Генерал стоит над нами, —

Оробеть при нем не грех.

Он не только что чинами,

Боевыми орденами, —

Он годами старше всех.

.............................................

И на этой половине —

У передних наших линий,

На войне — не кто как он

Твой ЦК и твой Калинин.

Суд. Отец. Глава. Закон.

 

Это в основе своей соборное, «хоровое» восприятие мира, которое в лице Василия Теркина способно на ответ за свою страну и органически не способно думать о праве на благодарность за все это. Даже сбив из винтовки немецкий самолет, Теркин идет к генералу не за наградой. В самом деле, ему, может, и есть за что отвечать: половина России отдана врагу. Общая вина за поражение первых месяцев войны лежит и на нем, бесстрашном стрелке. Ничто — ни поединок врукопашную с немцем, ни возвращение вплавь в ледяной реке под огнем, ни почти гибель от «своего» снаряда на дне окопа — не спасает Теркина от изначального переживания того, что он (если воспользоваться словом Достоевского) «за все и за всех виноват»:

 

Мать-земля моя родная,

Ради радостного дня

Ты прости, за что — не знаю.

Только ты прости меня...

 

То, что у Шолохова в «Тихом Доне» рисовалось почти космической схваткой стихий, — у Твардовского в «Теркине» прошло проверку на человечность. Выдержит ли человек такое? — вот основной вопрос «Василия Теркина». Внимательно читая поэму, можно убедиться, что трагизма там не меньше, чем в «Тихом Доне», как не меньше и светлого порыва, прекраснодушия в глубоком смысле этого слова. Не забудем, что у солдата погибла вся семья:

 

А у нашего солдата, —

Хоть сейчас войне отбой, —

Ни окошка нет, ни хаты,

Ни хозяйки, хоть женатый,

Ни сынка, а был, ребята, —

Рисовал дома с трубой...

 

Идеал совпал у Твардовского с реальностью ценой подвижничества Василия Теркина — обычного русского человека. Теркиных много, они есть в каждой роте... Он и на гармони играет, и сто граммов не прочь выпить, но когда он услышит: «Взвод! За Родину! Вперед!..»

 

И хотя слова вот эти,

Клич у смерти на краю,

Сотни раз читал в газете

И не раз слыхал в бою,

В душу вновь они вступали

С одинаковою той

Властью правды и печали,

Сладкой горечью святой,

С тою силой неизменной,

Что людей в огонь ведет,

Что за все ответ священный

На себя уже берет.

– Взвод! За Родину! Вперед!

 

Заканчивая свое замечательное произведение, Александр Твардовский прямо обратился в главе «От автора» к тому умнику-критику, что «читает без улыбки, ищет, нет ли где ошибки, — горе, если не найдет». Нашлись такие критики, нашлись и ошибки. Если Иван Бунин, например, выразил безоговорочное восхищение «Василием Теркиным», то Анна Ахматова обронила как-то фразу, что Твардовский, конечно, хороший поэт, но — без тайны... Я, со своей стороны, величайшую тайну и достоинство Твардовского-художника нахожу как раз в том, что он сумел соединить в своем герое земное и небесное, бытийное и бытовое. В истории русской литературы XX века «Книга про бойца» остается непревзойденным опытом выражения в слове соборных основ народного мироотношения, о которых ныне, в год 75-летия Великой Победы, важно помнить всем нам:

 

Бой идет святой и правый,

Смертный бой не ради славы –

Ради жизни на земле.