Версия для печати
НАЦИОНАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ В ЭПОХУ ПЕРЕМЕН: ОТЕЧЕСТВЕННЫЙ КУЛЬТУРНЫЙ ОПЫТ

Разглядеть, что истинно, что ложно,
Может только беспристрастный суд.
Осторожно с прошлым, осторожно:
Не разбейте глиняный сосуд!
В. Высоцкий


Эпоха, в которой нам волей судьбы довелось оказаться, характеризуется масштабными изменениями в процессах традиционного восприятия знаковых событий мировой и отечественной истории, «символических фигур памяти». Россию всячески пытаются втянуть в политическую дискуссию на исторические темы по вопросам, которые совершенно не являются для нас дискуссионными.
Одной из особенностей исторической памяти можно считать преувеличение отдельно взятых моментов исторического прошлого, когда возникает известная «историческая ассиметрия» в отношении прошлого1 . Однако и сама историческая память в отдельные моменты истории становится предметом пристального внимания.
Почему в определенные исторические эпохи можно наблюдать всплеск интереса к теме памяти в культуре, политике и даже на уровне повседневности? Ученые давали разные ответы на этот вопрос, но одним из условий повышенного интереса к проблеме памяти всегда была эпоха перемен, например похожие события во Франции объясняли так: «…вся шумиха вокруг памяти происходила в то время, когда приближалась важнейшая дата – двухсотлетие Революции, властно выносившее на повестку дня и на общее обсуждение юбилейное воспоминание как таковое2» .
2020 год объявлен Годом Памяти и Славы в честь 75-летия Великой Победы советского народа в Великой Отечественной войне, и это можно считать лишь одной из причин повышенного интереса к теме исторической памяти. Помимо юбилейной даты, давно уже требуется серьезный системный ответ на распространившиеся в последние годы ревизионистские и ложные трактовки международно признанных исторических фактов, которые используются для масштабной фальсификации истории отдельными странами с целью продвижения собственных политических интересов, оспаривания права на Великую Победу и международную легитимацию претензий к России. Например, 19 сентября 2019 года Европарламент принял резолюцию «О важности сохранения исторической памяти для будущего Европы», в которой была допущена грубая фальсификация истории – попытка поставить знак равенства между страной-агрессором Германией и Советским Союзом, народ которого освободил Европу от фашизма. В тексте указанной резолюции содержится призыв к формированию общей культуры памяти, в рамках которой отвергаются преступления фашистского, сталинского и других тоталитарных и авторитарных режимов (п.10), что потребует, согласно документу, эффективной поддержки проектов исторической памяти, деятельности Платформы европейской памяти и совести, финансирования деятельности по поддержке памяти и жертв тоталитаризма. Депутаты Европарламента утверждают, что Россия остается главной жертвой коммунистического тоталитаризма, и считают этот факт основной трудностью на пути превращения ее в демократическое государство3 (п.15). В ряде европейских стран реализуется политика реабилитации и глорификации (прославления) участников различных антисоветских формирований и бойцов коллаборационистских соединений, в том числе участников военных преступлений против человечности, происходит реабилитация нацизма и неонацизма, проходят массовые шествия ветеранов4 «Ваффен-СС».
Ряд стран (страны Балтии, Украина, Польша), обосновывая логику «десоветизации» и отказа от общего прошлого с Россией, приняли законы о запрете советской символики, что, по сути, привело к уничтожению на их территории памятников и захоронений советских воинов. Системная война с памятниками и памятью превратилась в один из мощнейших механизмов размывания цивилизационных основ России. В ряде стран созданы законодательные условия для фальсификации истории России и Советского Союза5.
Главной причиной происходящего, на наш взгляд, можно считать падение этического уровня политики и дипломатии, в результате чего происходит активное воздействие политических элит на социальную память, приводящее не только к абсурду в восприятии исторических событий, но и к предательству исторических побед, героев, памяти наших великих предков.
Мы являемся свидетелями возвращения стратегического диалога политических элит в большую политику, инициатором которого выступила Россия. Выступление Владимира Путина в декабре 2019 года на неформальном саммите СНГ в Санкт-Петербурге, выступления Патриарха и министров на XXVIII Рождественских Чтениях отличались жесткой риторикой и были посвящены отстаиванию исторической памяти и правды о Победе в Великой Отечественной войне. В целом, изменения внутренней и внешней политики России в 2020-м году (отставка Правительства, властная инициатива Президента по внесению предложений поправок в Конституцию РФ, изменение курса социальной политики, внешней политики Российского государства на постсоветском пространстве, в частности на украинском направлении) связаны со сменой ценностно-идеологического содержания государственной политики России. 2020-й год должен стать очередным этапом укрепления цивилизационной роли России в области мировой политики, поэтому особенно отчетливо на Рождественских Чтениях прозвучал вопрос Патриарха: что значит быть наследником Великой Победы?
Очевидно, что попытка создать «общую культуру памяти» не может иметь под собой реальной культурно-исторической основы, так как даже у двух индивидов об одном и том же событии будут разные воспоминания. Тем более у народов, которые были врагами в одной из самых страшных войн человечества, по определению не может быть одинаковых воспоминаний. «Общей культуры памяти» не существует, так как коллективная память исторически и культурно обусловлена, а каждый народ создает собственную национальную историю, которая становится «рамками» коллективной памяти. Предположение Мориса Хальбвакса представляется нам методологически точным: «Если под исторической памятью мы понимаем ряд событий, воспоминания о которых хранит национальная история, то не она ли, не ее ли рамки являются основной частью того, что мы называем коллективной памятью»?
Более того, если депутаты Европарламента апеллируют к важности сохранения исторической памяти для Европы, то у России совершенно иные цели – сохранение исторической памяти для ее собственного великого будущего.
В современных «войнах памяти» уничтожение памяти противника о его великих победах и героях становится одним из основных условий достижения поставленной цели, так как приводит к исчезновению ее носителя даже без военного вмешательства.
Умалить роль Советского Союза в разгроме фашистской Германии, предать забвению подвиг советского народа, оправдать попытки ряда стран по уравниванию «тоталитаризмов» – эти и подобные деструктивные тенденции рассчитаны на практически несформированное историческое самосознание российской молодежи6 . Если раньше индивидуальная память множества индивидов создавала общее полотно истории, то сейчас эти множественные версии исторической памяти стали доминировать над историей, разрушая привычное единство российского (в прошлом советского) народа.
Каким образом исторические события становятся частью индивидуальной и коллективной памяти общества? Чем обусловлена готовность человека помнить или предавать забвению? Почему в официальной версии истории не принято говорить о «забвении» как одном из способов формирования национальной идентичности? Как культура нации влияет на специфику оформления коллективных воспоминаний и умолчаний? Почему память о войне и «память войны» является одним из действенных способов возрождения и сохранения цивилизации и почему память не о любой войне востребована в обществе? Мы не дадим ответы на все эти вопросы, этому посвящена будет отдельная книга, а здесь лишь обозначим некоторые сюжеты, связанные с актуализацией темы памяти в сфере культурной политики современной России.
Роль памяти, традиции и историко-культурного наследия в формировании национальной идентичности сложно переценить. Э.Ренан отмечал: «Сущность нации именно в том, чтобы все индивидуумы имели много общего, чтобы все они многое позабыли. Ни один француз не знает, бургунд он, алан или вестгот: всякий гражданин Франции должен забыть (курсив – Т.Б.) Варфоломеевскую ночь, убийства на Юге в 13 веке7…»
Забвение в отношении прошлого, казалось бы, больше характеризует российское отношение к прошлому – во всяком случае, в стабильные времена, тогда как в эпоху радикальных социокультурных перемен, во времена национального «беспамятства8» припоминается даже то, чего и не было, потому что «наследник» или носитель памяти практически исчезает, прежде всего, в духовно-культурном смысле. Проблема формирования национальной памяти и сохранение историко-культурного наследия в эпоху происходящих социокультурных перемен актуальны в современной России как никогда раньше.
В условиях радикальной маргинализации идеологии национализма (возникновение украинского неонацизма), его инструментального использования в столкновении государств-цивилизаций именно культура, традиция, история становятся механизмами конструктивного / деструктивного обращения с прошлым. Поэтому как никогда важно верно поставить запятую в строчке «помнить нельзя забыть»9 в отношении символических фигур памяти, исторических событий и коммеморативных практик.
Прошлое как объект культурно-исторической памяти очень подробно изучено в самых различных измерениях. «Рамки памяти», «искусство запоминания», «неуходящее прошлое», «память войны», «помнящая культура», «символические фигуры памяти», «коммеморативная культура», «политика памяти и забвения», медиакультура исторической памяти – эти и многие другие проблемы уже осмыслены западной и отечественной научными школами.
Предание о прошлом, традиция, устойчивость общих воспоминаний и умолчаний нации формируются довольно длительное время. Изменить память о прошлом, стереть полностью память об отдельных событиях, людях не всегда удаётся, и тому есть весомые причины. Исторические даты – День Независимости в США, День взятия Бастилии во Франции, Коронация в Англии, День памяти Холокоста в Израиле, День Победы в Великой Отечественной войне в России – устойчивы в народной памяти. Изменение памяти о подобных событиях невозможно, их забвение приведёт к уничтожению носителя памяти и государства. Как и создание новых памятных дат, установление памятников без серьёзного концептуального обоснования не способствует появлению устойчивых воспоминаний, патриотического единства и солидарности нации.
В целом различным в традициях народов становится обращение с прошлым, его актуализация, восприятие культурного наследия как способа наследования традиции, самобытность форм проявления организованной и живой народной памяти.
Иногда случалось в истории так, что идеология, конструирующая гражданскую нацию, опережала её возникновение: «Италию мы уже создали, теперь нам предстоит создать итальянцев» (Массимо д Азельо). Если же речь шла об этнокультурном формировании нации – органическом и естественном, то скорее реальность (!) способствовала созданию необходимой «идеологии», так как на неё возникал социокультурный запрос.
История возникновения русского народа и других коренных народов России – это история естественно возникшей культурно-исторической общности, в становлении которой особую роль сыграло православие. Какая бы идеология ни возникала в различные исторические эпохи – нужно признать, что она в какой-то мере отражала запрос народа (во всяком случае – его части). Запрос был разным – на доминирующие ценности социализма, либерализма, консерватизма и других идейно-политических ориентаций. Однако независимо от идеологического контекста реальное бытие русского и других коренных народов России, сохранение культурного достояния нации всегда оставалось важнейшим условием сохранения русской цивилизации (и в советский, и в постсоветский периоды). Чуждая идеология рано или поздно всегда отвергалась в противовес «русской национальной идее», постоянно мерцающей в истории российской государственности.
Память русской души или «живая память» народа оказалась гораздо ближе к национальной идее, чем либеральные, классовые и любые другие идеологические принципы. Такая память вмещала в себя и свободу, ограниченную совестью; и «правду на земле», и служение и многие другие важнейшие для русского человека ценности, но в традиционном восприятии.
Можно утверждать: приоритетной «идеологией» в России всегда оставались русская культура и православное мировоззрение. Нравственные максимы, которые они с собой несли, несопоставимы ни с одним из самых глобальных политических проектов.
«Память о прошлом не имеет ничего общего с научной историей10» – этот тезис представляется важным: он совершенно не отрицает научность исследования, а скорее усложняет восприятие прошлого и придает ему дополнительную прикладную значимость. Противоречие между исторической памятью и научной историей объяснимо еще и различными видами знания и, соответственно, смешением методов постижения реальности. Историческая память как «символическая репрезентация прошлого, как идеальная реальность объединяет в себе различные виды знания: не только научное (прежде всего историческое), но и религиозное, идеологическое, искусство, обыденное знание»11 . Может быть, поэтому возникает ощущение, что обращение к исторической памяти (одной из ее версий) заменяет идеологию.
Изучение исторической памяти в современной научной традиции имеет одну распространенную методологическую проблему – неготовность исследователей воспринимать память вне метафорического концепта. Это проблема взаимодействия индивидуальной и коллективной памяти, субъективации и объективации воспоминаний.
М. Хальбвакс чётко определяет: «Индивид, воспитанный в полном одиночестве не имел бы памяти. И хотя обладает памятью всего лишь отдельный человек, эта память сформирована коллективом. Коллективная память – это не метафора. Коллективы не обладают памятью, но обуславливают память своих членов <…>не существует памяти без восприятия <…> память живёт и сохраняется только в коммуникации».12 Таким образом, индивидуальная память13 имеет значимость для общей картины мира только в случае, если индивид является пассионарием или гением.
Действительно, сама по себе память абстрактна и мертва, пока человек не оживит ее, и для этого нужны определенные усилия14. Человек, принадлежа к определенной культуре, «оживляет» память в соответствии с теми негласными «законами», которые сформировались в конкретном культурном пространстве.
Взаимосвязь «исторической» (коллективной) и «автобиографической» (индивидуальной) памяти замечательно схвачена Хальбваксом в работе «Коллективная и историческая память»: «…Я учусь различать в облике своих родителей и всего этого периода то, что объясняется не личной природой существ, не теми обстоятельствами, которые могли возникнуть в любое другое время, а национальной средой того времени (курсив наш – Т.Б.)»15. «Рассмотреть» в своей семье дух иного исторического периода, национальный дух и, таким образом, соприкоснуться с исторической реальностью может практически каждый, но не каждый способен отрефлексировать произошедшее в обозначенном смысле.
На уровне индивидуальной памяти устойчивым остается первое воспоминание об историческом событии, которое было получено, например, в детстве, даже если это и произошло в тот момент без должного осмысления – «почти все, что я понял о войне 1870 года, о Коммуне, о Второй империи, о Республике, мне стало известно со слов пожилой няни, которая без сомнений принимала ту картину этих событий и режимов, которую нарисовало народное воображение (курсив наш – Т.Б)»16.
Таким образом, национальная среда «припоминается» с учетом ее воспроизводства в новых исторических условиях каждым последующим поколением. Роковые исторические события (войны, революции) усложняют возможность сохранения воспоминаний по причине разрыва преемственности поколений, связи с привычным прошлым, которое меняется в отражении коллективной памяти вплоть до диаметрально противоположного содержания. Однако в содержании коллективной памяти, несмотря на множество возможных изменений, всегда остается статичное культурное ядро, обусловленное «рамками памяти», позволяющее нации и цивилизации бытийствовать.
«Мёртвые и память о них не передаются «традицией»17 – нация должна иметь волю для возрождения и сохранения памяти о своих предках. «Мертвые молчат. Бесчисленная их армия не встает из могил, не кричит на митингах, не составляет резолюций, не образует союза и не имеет представителей в совете рабочих и солдатских депутатов. <...> И все же эта армия мертвецов есть великая – можно сказать, величайшая – политическая сила всей нашей жизни, и от ее голоса зависит судьба живых, быть может, на много поколений. <…> Какова бы ни была их судьба там, за пределами этого мира здесь, среди нас, их мученические образы живут в наших душах и движут нами. Или, вернее, живут не в наших душах, - не в слабых, ограниченных, легко забывающих и мало разумеющих сознаниях отдельных людей, а в подсознательных глубинах великой, сверхличной народной души»18.
Для возрождения памяти требуются возрождение и возвращение носителя памяти в пространство культуры и политики. Акция «Бессмертный полк»19 явила собой, прежде всего, волю нации (в гражданском смысле), пожелавшей возродить память о своих предках. Это судьбоносное для современного периода развития российской государственности (Русского мира, российской цивилизации) возрождение отечественных патриотических практик, народной памяти.
В отечественной философской мысли идеи, близкие к концепции памяти Э. Ренана, были выражены в работах П.Я. Чаадаева (о «глубинной памяти народа»), П.А. Флоренского, С.Л. Франка (о целостности духовной и душевной жизни) и многих других. Актуализация понятия «память» в последние годы двадцатого века связана с его активным использованием для обозначения массовых или групповых представлений о прошлом (историческое сознание) в различных словосочетаниях: коллективная память, социальная память, политическая память, культурная память, историческая память и т.д. Можно констатировать, что в какой-то мере понятие «память» пришло на смену понятию «идеология», так как её содержание латентно обусловлено идеологическим контекстом, привлекательно и не политизировано.
Целью возрождения национальной памяти (преодоления «беспамятства») является солидарность российского общества. Постоянство наших жизненных отношений во многом ведь определяется сжатием/расширением времени (особым восприятием настоящего), когда усиливается или ослабевает потребность человека в восстановлении связи с прошлым. В период радикальных социокультурных перемен время сжимается, сокращается расстояние между временными интервалами, «прошлое» предстаёт ближе, чем в периоды стабильности. Такое прошлое интересует и сплачивает народ.
В концептуальном плане в западной научной школе общепризнанным стало положение о том, что прошлое – это конструкция20, которая возводится в настоящем и является объектом манипулятивных технологий властной элиты, представляющей гражданам удобный для неё образ и форму прошлого в рамках исторического сознания. Но это не совсем так.
Можно сказать, что воспоминания любого народа существуют в двух измерениях: как «долг» («должен помнить»), нечто предписанное свыше – в этом случае память (как конструкт) имеет свои законы и может изменять реальность. И «живая память» («помнит вопреки всему») – такой процесс припоминания связан с традицией, её поток бесконечен, она объективна и практически не поддаётся забвению. Рамки искусственной или организованной памяти подвижны, в то время как «живая память» сохраняет в своей основе национальное ядро и, неизбежно обновляясь, способствует сохранению цивилизации. «Живую» народную память или память русской души изменить практически невозможно. Тысячелетняя история формирования национальных смыслов бытия определила её устойчивое содержание до тех пор, пока существует русский народ.
Не случайно «создатели нового, социалистического строя в России были не меньшими и не большими доктринёрами, чем нынешние организаторы реформ (имеются ввиду реформы 90-х гг. – Т.Б.). Им тоже не нравился доставшийся им в наследство традиционный тип русского человека (курсив наш – Т.Б.)»21. «Традиционный тип русского человека» задаёт тон в содержании национальной памяти в любые времена, особенно во времена войн и революций.
Социокультурные характеристики памяти имеют непосредственное отношение к культурному пространству, времени в восприятии человека – русская память22, французская, японская, американская – можно найти выражение этой самобытности припоминания-забывания и в национальной литературе, особенно, в народной культуре – поговорки, пословицы, частушки.
Мемориализация культурного наследия в современной России оказалась напрямую связанной с проблемой возрождения национальной памяти (память как культурный код). Национальную память предлагается рассматривать как память, которая организуется в русле формирования национальной идентичности и соотносится с возникающим в обществе социокультурным запросом. Память ведь «не просто продолжается, но должна каждый раз по-новому выторговываться, учреждаться, сообщаться и усваиваться» (Я.Ассман), что требует её институционализации в новых государственных и политических формах. Государственные институты в периоды острой политической борьбы транслируют различные версии культурно-исторической памяти, что приводит к конкуренции групп памяти в самом обществе.
Именно так возникают конфликтные версии памяти, каждая из которых в период трансформации общества может претендовать на статус национальной памяти. Таким образом, во всех сферах культурной деятельности в периоды серьёзных социальных перемен (театр, кинематограф, выставки и пр.) можно заметить острое противоборство этих идейно-политических предпочтений – «войны памяти».
Наряду с припоминанием, важно и забывание – когда определённые элементы памяти вытесняются из активного употребления в область забвения, появляется новый «набор воспоминаний, который сопровождается появлением определённого набора молчаливо разделяемых умолчаний»(Connerton P.).
В работах, посвященных изучению метафизики памяти можно встретить описание двух условий памяти: «помнить все» и «не помнить ничего». «Если человек не помнит все, то он не вспомнит ничего конкретного, он вообще не может помнить. Такого рода память подобна парадоксу Сократа-Платона: чтобы нечто узнать, надо его уже в каком-то смысле знать, иначе неизвестно, куда идти, что искать. Чтобы что-нибудь вспомнить, я должен уже помнить это, помнить не по содержанию, а по форме, быть памятливым, т.е. вглядываться в свое прошлое и постоянно ощущать его присутствие»23. Возникает некая готовность «помнить», которая напоминает веру, так как в своем изначальном проявлении не связана с точным знанием. Это своего рода «вечная память».
Условие «помнить все», конечно, нельзя воспринимать буквально. В.Д. Губин описывает в работе «Метафизика памяти» рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Память длиною в жизнь: история Фунеса, человека, который помнил все» и показывает, что эта способность одновременно и радовала, и тяготила главного героя, а память превратилась в «сточную канаву». Неспособность к забвению превращает память в груз, делает ее избыточной, а знание, полученное в избытке, перестает действовать в качестве преобразующего мотива (курсив наш – Т.Б.)24. Особенно актуально звучит эта идея в современной ситуации, когда желание некоторых политических сил наполнить национальную память нашего народа «неизвестными» (не всегда благозвучными) страницами истории превращает ее в груз вины и ответственности.
Почему надо уметь забывать? Забвение часто путают с отрицанием прошлого, его неприятием, тогда как без забвения не может возникнуть подлинной памяти. Сократовское признание «Я знаю, что ничего не знаю» дополняется «Я помню, что ничего не помню», сколько бы я ни помнил, я имею мужество отказаться от этого, чем больше я забуду, тем более мне удастся вспомнить. Я не знаю никаких рецептов счастливой жизни, не знаю, что такое ум, что такое совесть. Не знаю, значит и не помню25. «Задача творческого человека – научиться забывать, не отвергать прошлое и себя, каковым он был в прошлом, но забывать его»26.
«Рамки памяти»27, обусловленные пространственно-временным фактором, размываются в период социальных перемен. Забвение как отрицание прошлого становится доминирующим в условиях потери обществом своей национальной идентичности и объясняется «исчезновением или утратой части этих рамок»28. В состоянии национального беспамятства нация теряет ориентиры, политика памяти и забвения может быть практически любой – реагировать на нарушения пределов «живой» народной памяти становится некому. Есть риск исчезновения носителя памяти.
Официальная версия исторической памяти, которая формируется в образовательных процессах, далеко не всегда совпадает с живой народной памятью, с тем представлением об исторических событиях, которое помнят очевидцы. Более того, именно очевидцы исторических событий могут прояснить конкретные причины доминирования официальной версии истории и организованного «забвения» части исторического прошлого. Например, в 2019 году вышла книга «Вспоминаем вместе», в которой выстроена официальная история «Русской весны», начиная от референдума до воспоминаний отдельных людей, поддержавших «Русскую весну» (А. Проханова, А. Захарченко, А. Павлова, Э. Басурина, М. Руденко, Д. Музы и других). Очевидцы событий помнят о произошедших событиях гораздо больше, чем это прописано в официальной версии истории. Так, на наших глазах, пишется история.
Таким образом, организованная историческая память отличается от живой народной памяти тем, что в последнем случае возникает ощущение «жизни воспоминаниями», которое происходит по причине недоступности той желаемой реальности, остается только память о ней»29. Чем больше времени проходит, тем сложнее выявить в исторических глубинах национального самосознания «забытые» страницы истории.
Начавшаяся в 90-е годы кампания демонтажа советских памятников (Дзержинскому, Калинину и пр.) отразила историю изменения идей, стереотипов и ценностей 30и историю изменения политического заказа на культурное достояние нации. Одновременно происходило увековечивание памяти жертв политического терроризма – это огромный блок мемориальной культуры постсоветской России. В пространство коммеморативных практик попадают лагеря, тюрьмы, места массовых захоронений жертв политических репрессий. С одной стороны, эта тенденция отразила чаяния одной части российского общества, предки которой были репрессированы и уничтожены (условно - «белый лик патриотизма»31), с другой стороны – довольно сильным полюсом в российском политическом пространстве являлся и является сейчас – «красный лик патриотизма»32, представители которого не видят в пока ещё не очень далёком прошлом такого трагизма. Для последних героика советской эпохи затмевает любой трагизм (тем более, что формально репрессии были осуждены на 20-м съезде КПСС). Как освоить общее историко-культурное наследие в условиях такого противостояния? Какое наследие оставить без наследников, а какому их вернуть? Кто это решает?
Политика памяти в советской России была направлена на забвение по отношению к памяти жертв красного террора и сталинских репрессий (что практиковала советская власть в период с 1917 по начало 1950-х годов) и членов их семей33.
В постсоветской России мемориализация жертв «красного» и «белого террора» осуществлялась какое-то время в русле идеологического противостояния «красных» и «белых», обоснованного историческими фактами братоубийственной Гражданской войны. На практике получилось так, что мемориализация жертв «красного террора» представлена меньше34, что задало соблазн установки памятников «белым» (Колчак, Деникин и др.). Грань между увековечиванием памяти жертв «красного террора» и героизацией предателей оказалась очень тонкой. Эта тенденция пока не преодолена.
Например, в Ростовской области в станице Еланской Вёшенского района на территории частного музея был установлен памятник генералу Краснову – предателю в годы Великой Отечественной войны. Ни один суд пока не даёт правовой возможности демонтировать памятник, потому что рассматривается не деятельность генерала Краснова, а правовой статус объекта (частное владение). К памятнику привозят на экскурсии школьников, где перевёрнутая историческая картинка формирует антинациональную память.
История памятника «Исход» в Новороссийске тоже дала бесценный опыт в дальнейшем выборе концепции культурно-исторических памятников, посвящённых эпохе Гражданской войны.
В 80-90-е годы ХХ в. «предметом отторжения стал не столько коммунизм, сколько государство-Отечество, причем во всех его когда-либо существовавших исторических формах»35.
Никто ещё не осознавал в 1990-2000-е годы, что возникшее идеологическое противостояние противостояние придётся преодолевать, прежде всего, в области формирования национальной памяти и в сфере коммеморативной культуры. В Гражданской войне не бывает победителей и побеждённых, это раскол единого народа, борьба за разные политические лики Отчизны – трагический урок, из которого необходимо выйти достойно. Лучшим способом новой мемориализации Красного и Белого движения, возможно, станут общие Гражданские мемориалы (по типу памятника Согласия и Примирения в Новочеркасске) или возведение храмов, часовен на местах массовых захоронений (по типу Храма всех святых на бывшем казачьем кладбище в Омске).
В советский период развития российской государственности активно разрабатывалась политика памяти и забвения. В отношении царского прошлого создавались «чёрные мифы» о рабской покорности русского народа, связанной с православием, о неспособности царей вершить грандиозные победы в войнах, героизировались бунтари (Разин, Пугачёв) и все, протестующие против царской власти (например, декабристы).
Сейчас ситуация похожа, только кардинально изменились ценностные ориентиры. В периоды слабого, практически уничтоженного русского национального самосознания необходимо обращаться не к «темным страницам» истории, а к такому прошлому, которое вызывает ассоциации «зачарованного пространства» (Р.Сэмюэл), прошлого, которое даёт надежду на будущее, к патриотическому прошлому народа36.
В современной России интерпретация истории изменилась, что связано с возвращением к традиции – традиции восприятия русской власти, Бога, семьи, культуры и истории. Однако идеологическое противостояние пока не преодолено и осуществляется в основном в борьбе либерализма и русского традиционализма. Помимо этого, в процессе становления находятся еще два новых субъекта политики – православно-монархический (ВРНС) и социалистический («За правду» и др.).
Возможность снижения градуса политической конфликтности видится в формировании государственного патриотизма37, национальной памяти, памяти русской души и соответствующей социокультурному запросу политики памяти и забвения.
Давно возникла насущная потребность русского человека в «белых мифах» о России, в преодолении ценностного противостояния внутри государства, в обретении национального единства и солидарности не в русле принятия закона о российской нации («закон, что дышло»), а единства, обретённого в естественном порыве – как реакции на происходящее поругание русской истории и культуры, готовности встать на защиту исторической правды и Отечества.
Лучше всех мировоззренческое противостояние либерализма и русского традиционализма обозначил А. Панарин: «…Русскую культуру до сих пор оценивают в соответствии с этой установкой: насколько культура может служить преобразовательным целям, формировать неугомонно-преобразовательные характеры и посттрадиционалистский тип поведения. Именно с этих позиций её (культуру – Т.Б.) ставят на подозрение нынешние либеральные критики. Они обвиняют её в сохранении ценностей общинного типа, конформистско-коллективистских установках, неприятии инициативного индивидуализма»38.
Есть такой феномен «предписанного забвения»39, символизирующий акт общественно одобренного забвения и прощения всего того, что было совершено в предшествующий период, в интересах политического согласия и примирения. Россия знает подобные примеры (1605 год), когда сложное прошлое уничтожается в пользу прошлого простого. Готово ли российское общество к подобному акту? «Сможем ли мы без гнева и пристрастия взглянуть с уважением на свою историю»40? Возможных вариантов содержания политики памяти и забвения, как минимум, три:
– политика памяти и забвения как упрощённое прошлое, признающее имперское прошлое (но отчасти пропускающее советский период с темами репрессий как аномальный);
– политика памяти и забвения как констатация настоящего (история свободной России началась в 90-е годы);
– политика памяти и забвения как усложнённое прошлое с признанием преемственности эпох – царской, советской, российской. Выборка новых символических фигур памяти, исторических событий, требующих увековечивания в народной памяти, концептуального обоснования новой мемориализации культурно-исторического наследия с целью сохранения единого цивилизационного кода России. В последнем видится суть подлинно государственной исторической политики, политики памяти и забвения, соответствующей живой народной памяти.
Возрождение национального самосознания носителя памяти и культуры, русского народа и других коренных народов России через восстановление лучших отечественных традиций в культурной, образовательной и научной сферах– первостепенная задача государственной политики России, только тогда заработают механизмы национальной памяти, станут узнаваемыми образы русской классики, вновь вернётся подвиг, надежда и привычный любимый образ Родины.


1 Лыкова В.В. Историческая память в современной России: проблемы трансформации [Электронный ресурс]https://cyberleninka.ru/article/n/istoricheskaya-pamyat-v-sovremennoy-rossii-problemy-transformatsii/viewer Дата обращения 03.02.2020
2 Артог Ф. Время и история: «Как писать историю Франции?»[1995]//Анналы на рубеже веков: Антология/Сост.А.Я.Гуревич, С.И.Лучицкая/Пер.с фр.М.: «XXI век:Согласие»,2002.С.147-168
3 Вспоминается фраза Зиновьева «Целились в коммунизм, а попали в Россию»
4 Фальсификация исторической памяти о Великой Отечественной и Второй мировой войне происходила давно не только в Европе, но и в Великобритании, США в образовательных и культурных процессах. Пример из работ студентов американских колледжей: «Германия напала на Польшу, Франция напала на Бельгию, а Россия напала на всех. Некоторое время немецкие захватчики были популярны в России, но их привычка убивать невинных жителей создала им проблемы с имиджем»
5 В частности, в 2009 году сейм Польши принял резолюцию, в которой квалифицировал освобождение Рабоче-крестьянской Красной армией (РККА) в сентябре 1939 года оккупированной поляками Западной Украины и Западной Белоруссии как агрессию против Польского государства. В 2010 году сейм Литвы ввел уголовную ответственность за отрицание оккупации Литвы СССР; в 2014 году Латвия ввела ответственность за публичное отрицание, оправдание, прославление и тривиализацию агрессии, реализованной в отношении Латвийской Республики СССР, в 2017 году в стране был принят закон, предоставляющий статус участника Второй мировой войны лицам, воевавшим на стороне нацистской Германии; в 2018 году Верховная рада Украины официально приравняла членов Украинской повстанческой армии (ОУН-УПА) к ветеранам Великой Отечественной войны и т. д.
6 Продолжается системная работа против России в сферах образования и науки. Распространение псевдонаучных концепций при поддержке грантовой системы и западных НКО размывает общую историческую память и культурно-цивилизационное единство российского народа. В условиях отсутствия эффективной системы подготовки специалистов в области истории и культуры, свободного выбора экзаменов в школах (ЕГЭ не предполагает обязательную сдачу экзаменов по русскому языку, литературе и истории) вполне вероятно воспитание новых поколений детей, для которых защита государственного суверенитета не будет значимой ценностью. Необходимо сделать экзамен по истории обязательным, независимо от будущей профессии выпускника и внедрить в образовательные программы качественные и патриотичные учебники истории. Помимо этого, важно кроме знания истории суметь «пробудить» в ребенке «чувство родины».
7 Ренан Э. Что такое нация? // Ренан Э. Собрание сочинений в 12-ти томах. Перевод с французского под редакцией В.Н. Михайловского. Т.6. Киев, 1902. С.87-101.
8 Расторгуев В.Н. Память и беспамятство, цивилизация и цивилизаторство. Крымские Панаринские чтения. С.18-24
9 Название монографии Е.Н.Красильниковой по памятным местам и коммеморативным практикам в городах Западной Сибири (кон.1919 – середина 1941 года).
10 Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности/Пер.с нем.М.:Языки славянской культуры,2004,С.81
11 Лыкова В.В. Историческая память в современной России: проблемы и трансформации {Электронный ресурс}https://cyberleninka.ru/article/n/istoricheskaya-pamyat-v-sovremennoy-rossii-problemy-transformatsii (дата обращения 30.01.2020)
12 Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.2004. С.37
13 Памятью действительно обладает только индивид.
14 Губин В.Д. Метафизика памяти. М., 2017. С. 11
15 Там же.
16 Хальбвакс М.Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас.2005. №2–3{Электронный ресурс}URL.:http://magazines.russ.ru//nz/2005 (дата обращения 10.09.2017).
17 Там же. С. 35
18 Франк С.Л. Мертвые молчат // Франк С.Л. Непрочитанное… М.: Московская школа политических исследований, 2001. С. 224–226.
19 Проекты «Бессмертный барак» и «Последний адрес», на мой взгляд, девальвируют значимость проекта «Бессмертный полк», предлагая альтернативную картину истории, в которой доминирующими будут «черные страницы» истории, смешивая понятия «жертвы», «предателя» и «героя».
20 Это совсем не то, как было на самом деле.
21 А.Панарин Народ без элиты. М., 2006. С.136
22 См. подробнее: Беспалова Т.В.Национальная память и русская культура//Культурное наследие России.2018.№1.С.14-18
23 Губин В.Д.Метафизика памяти. М.2017.С.52
24 «Воспоминания эти были непростыми – каждый зрительный образ сопровождался ощущениями: мускульными, тепловыми и т.п. Он мог восстановить все свои сны, все дремотные видения…В действительности Фунес помнил не только каждый лист на каждом дереве в каждом лесу, но помнил также каждый раз, когда он этот лист видел или вообразил» (Х.Л.Борхес «Память длиною в жизнь…») // Там же. С.54
25 Губин В.Д.Метафизика памяти. М.2017.С.65
26 Там же.С.67
27 Понятие М.Хальбвакса
28 Я. Ассман Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности.М.2004.
29 Губин В.Д.Метафизика памяти.М.,2017.С.27

30 Ж.Ле Гофф, осмысливая новое качество исторической субъективности, отмечал три возможных направления: историю интеллектуальной жизни, историю ментальностей и историю ценностных ориентаций. Кризис идеи, привычных стереотипов, символов, мифов и ценностей обнаружил себя в 90-е гг. и до сих пор качественно не преодолён.
31 Три лика русского литературного патриотизма. Белый лик патриотизма (Шафаревич, Глазунов и др.), красный лик патриотизма(Проханов) и русский лик патриотизма(Шукшин, Мамлеев) – (автор понятий – Бондаренко), на наш взгляд, отражают политическое противостояние в современной России, различное осмысление истории России, её прошлого, настоящего и будущего в русле государственного и политического патриотизма.
32 Святославский А.В. История России в зеркале памяти. Механизмы формирования исторических образов. М.,2013. С.420
33 Святославский А.В. История России в зеркале памяти. Механизмы формирования исторических образов. М.,2013. С.420
34 Мемориализация культурного наследия после революций принадлежит победителю.
35 Нарочницкая Н.А. Россия, век XX. Связуя прошлое//Российская государственность в горниле истории. Истоки, смуты, возрождение. – М.: Астрея-центр, 2017. С. 11.
36 Патриотическая память – это обращение к такому прошлому, которое создает ощущение гордости за страну, предков, это избирательное отношение к истории, оправданное целями сохранения государства, нации, цивилизации и связанное не только со знанием Отечественной истории, языка, культуры, но с чувствованием исторического процесса и роли отечества в самых грандиозных мировых событиях.
37 Государственный патриотизм – это деятельность государственных органов власти по осуществлению культурной, образовательной, национальной, информационной и внешней политики России, соотносимой по содержанию с социокультурным запросом народа, историческими традициями и политическими вызовами; это реализация политики, которая будет близка к подлинному действу, целью которого станет реальное народосбережение и сохранение российской цивилизационной идентичности; политики, которая четко обозначит ориентиры нового фундаментального интегративного политического проекта, в реализации которого будет задействован весь народ. См. подробнее: Беспалова Т.В., Свиридкина Е.В. Культурно-цивилизационные смыслы государственного патриотизма. М.,2019. – 212 с.
38 А.С. Панарин Русская культура перед вызовом постомодернизма. М., 2005. С.43.
39 По Коннертону
40 Нарочницкая Н.А. Россия, век XX. Связуя прошлое // Российская государственность в горниле истории. Истоки, смуты, возрождение. – М.:Астрея-центр,2017.С.33.