Чистый исторический интернет
более 300 ресурсов с достоверной информацией
Присоединяйтесь

к сообществу Учителей и Ученых

«Бумажная война»: к чему готовились в штабах Антанты

Год выхода: 2014
Просмотры: 0
Оценить:

Текст выступления

 

Планы Антанты. Начнем, пожалуй, с Парижа. Все-таки именно Франция была центральным, объединяющим звеном  l’Entente cordiale.

В отличие от немецких планов, построенных на расчете, в предвоенных французских планах не трудно увидеть сильный эмоциональный компонент. Наверное, иного и быть не могло, учитывая психологическую травму, полученную французами после поражения во Франко-прусской войне 1870-1871 годов. Эльзас и часть Лотарингии, аннексированные немцами, французы считали своей с 17 века.

 Поэтому у французов расчет постоянно соседствовал с сильным эмоциональным накалом. С одной стороны, Париж был в ярости, зная, что железная руда Лотарингии идет на укрепление германской армии. А с другой, серьезно переживал, что часть французов живет в условиях германской оккупации. Архивы сохранили массу пропагандистских французских открыток, которые показывали, как плохо живется жителям Эльзаса и Лотарингии под контролем немцев.

Одновременно во Франции бытовало убеждение, что поражение во франко-прусской войне стало результатом забвения наступательных традиций французской армии. Именно наступление, как считалось, лучше всего отвечало национальному характеру французов. Былые победы Наполеона, как это доказывала французская пресса, лучшее тому доказательство. Это нашло отражение в окончательном варианте «Плана-17», принятого в апреле 1913 года. Предполагалось, что высокий боевой дух поможет преодолеть даже современную оборону.

Впрочем, французы немало потрудились и над тем, чтобы укрепить боеспособность своих вооруженных сил. Военный бюджет возрос. С 2 до 3 лет был увеличен срок действительной военной службы. Армия срочно увеличивалась и за счет колоний. Обучение войск находилось на высоком уровне. А в плане обеспечения маневренности своих сил за счет железнодорожного и автомобильного транспорта, Франция вообще шла впереди других европейских стран.

Трудились и военные теоретики. Как пишет один из крупнейших военных экспертов Андрей Зайончковский: «Французская военная мысль вылилась в противоположную взглядам  германцев доктрину. Французы развили метод ведения операций и сражений из глубины и в  подходящий момент маневрировали крупными силами и имеющимися наготове резервами. Они стремились не к тому, чтобы создать сплошной фронт, а к тому, чтобы дать возможность всей массе маневрировать, оставляя между армиями достаточные стратегические промежутки».

И все же, за прошедшее после последней войны с немцами время, положение Франции по сравнению с ее главным противником, сильно ухудшилось, как в демографическом, так и в экономическом плане. Наступать в таких условиях на Германию в одиночку, рассчитывая лишь на боевой дух французов, было бы безумием. Поэтому-то Париж так и стремился к созданию союза с Россией и Британией. И в первую очередь, конечно, с русскими, учитывая, что англичане — морская держава, а потому помощь английского экспедиционного корпуса на суше могла быть полезной, но не решающей.

Поэтому и планы на будущую войну Париж старался тесно скоординировать с Петербургом. И там, и тут прекрасно понимали, что главной задачей германцев было разбить их по одиночке, поэтому действовать требовалось сообща. Как и всякие военные планы, расчеты беспрерывно уточнялись, но, если говорить о конечном замысле, то он был таким — одновременное совместное наступление с двух сторон на Германию. Задачей русских было как можно быстрее достичь Восточной Пруссии, откуда открывался прямой путь на Берлин. Более того, Россия под давлением Парижа согласилась на ускоренное развертывание своих войск, что было ошибкой. Тем не менее, факт: Россия обещала союзникам, что на пятнадцатый день войны уже выставит 800 тысяч своих солдат для наступления против Германии.

Между тем у России была и своя отдельная от французов головная боль — Австро-Венгрия, готовая ударить из Галиции. Поэтому и здесь планы постоянно менялись. В 1912 году было решено, перебросить к Галиции две армии, что ранее нацеливались на Восточную Пруссию. Это улучшало положение русских на этом участке, зато серьезно ослабляло возможность наступать на германском направлении.

Разумеется, как и в предыдущем разговоре о германских планах, это лишь примерная схема. Тем, кто хочет влезть в тему подробно, есть, что почитать, источников хватает. Очень рекомендую это сделать.

Что касается Великобритании, то она не обещала Парижу и Петербургу крупномасштабного участия в войне на европейском континенте. Согласно первоначальным планам, здесь речь шла лишь о десанте, цитирую, «в десятимильной полосе твердого песка» в Восточной Пруссии. Своей главной задачей Лондон считал подорвать растущую мощь  немцев на море. Конкретной задачей было установление морской блокады Германии, чтобы отрезать морские торговые пути, соединяющие ее с внешним миром. Основным силам предписывалось патрулировать Северное море, останавливая и обыскивая торговые суда. Если груз оказывался военно-стратегическим, он подлежал конфискации.

Как видим, если в Тройственном союзе третий участник коалиции —Италия — просто переметнулся в ходе войны на сторону Антанты, то здесь третий член союза еще до начала противостояния соглашался выполнять пусть и важные, но все же лишь вспомогательные функции. Начавшаяся война внесла в позицию Лондона существенные коррективы и заставила его действовать более активно, но пока речь идет о предвоенном периоде.

О вооружениях, с которыми вступили в войну противники, еще поговорим. Но уже здесь, стоит сказать о главном просчете всех без исключения штабистов. Уже скоро после начала войны участники конфликта стали испытывать жесточайший голод: пушки стояли без снарядов, а на каждую винтовку оставалось несколько патронов.

Это был «главный овраг», в который угодили все лучшие штабисты того времени.


 

Дополнительная информация по теме ...

 

Фрагмент из книги Николая Головина «Военный усилия России в Мировой войне» [1]:

«В 1908 г. на небосклоне петроградской бюрократии появляется новое светило — генерал Сухомлинов. Совет государственной обороны упраздняется, и вместе с тем от общего руководства устройством вооруженной силы устраняется Великий князь Николай Николаевич. Генералы Палицын и Редигер смешены со своих постов. Генеральный штаб вновь подчиняется военному министру, коим и становится генерал Сухомлинов.

Появление последнего на посту военного министра не является случайностью. В каждом социальном организме складывается своего рода социальный подбор. В больном организме социальный подбор выражается в том, что подбираются наиболее «удобные» люди. При подобном положении вещей появление «надлежащих людей» является, в свою очередь, случайностью. Появление в качестве начальника Генерального штаба генерала Палицына и военного министра генерала Редигера и являлось «случайностью», объяснявшейся только остротой впечатлений от неудач в японской войне и тем давлением, которое оказывала революция. Генералы Палицын и Редигер имели гражданское мужество указывать на отсталость нашей военной подготовки и на необходимость долгой, упорной работы, поставленной на научном основании; этим они разрушали легенду о нашей врожденной непобедимости.

По мере того как острое впечатление от поражения стало сглаживаться, а вспыхнувшая было революция улеглась, генерал Сухомлинов оказался более отвечающим политике «поворота вспять». Окончивший в 70-х годах прошлого столетия Академию Генерального штаба и украшенный Георгиевским крестом за войну 1877-1878 гг., он позволял предполагать в себе сочетание высшего образования и боевого опыта. Но при быстром ходе развития военного дела полученное высшее военное образование без постоянной напряженной работы по изучению эволюции военного дела теряет свою ценность. Сухомлинов пребывал в полном убеждении, что полученные им десятки лет тому назад знания, при этом часто уже устаревшие, остались незыблемыми истинами. Невежественность генерала Сухомлинова сочеталась с поразительным легкомыслием. Эти два недостатка позволяли ему удивительно спокойно относиться к сложнейшим вопросам организации военной мощи. У не понимающих всю сложность современного военного дела людей создавалось ложное впечатление, что Сухомлинов быстро разбирается в деле и очень решителен. Между тем он просто уподоблялся человеку, который, гуляя около пропасти, не видит ее.

Нам пришлось остановиться несколько подробнее на фигуре генерала Сухомлинова, ибо этот, ставший всесильным в области военной подготовки страны, военный министр обусловил возвращение в этой области к безыдейности и бессистемности. Насколько отсутствовало понимание необходимости обратного, свидетельствует следующий факт.

Органом, на который возлагается подробная научная разработка и в то же время синтез решений по всем частным вопросам военной подготовки государства, является учреждение, соответствующее по немецкой терминологии «Большому Генеральному штабу». В России имелось Главное управление Генерального штаба, но вследствие многих причин оно далеко не соответствовало той высокой и ответственной миссии, которая на него возлагалась. Одной из главных причин тому была постоянная смена начальников Генерального штаба. Со времени вступления в управление Военным министерством генерал Сухомлинова до начала войны, т.е. за 6 лет, на этом посту перебывало 4 лица (генерал Мышлаевский, генерал Гернгросс, генерал Жилинский, генерал Янушкевич). Между тем в Германии последовательное пребывание на таком же посту — тоже четырех лиц (граф Мольтке, граф Вальдерее, граф Шлиффен, граф Мольтке-младший) продлилось 53 года. Всякая смена начальников Генерального штаба неминуемо разрушающе отражается на всех работах по подготовке к войне. Поэтому говорить серьезно о возможности объединения в эпоху Сухомлинова всех многочисленных и многоразличных мероприятий по подготовке вооруженной мощи и не приходится. В зависимости от способности, степени подготовки и даже вкусов того или другого лица у нас обращалось внимание на тот или иной вопрос; этот вопрос так или иначе разрешался, но того научно обоснованного синтеза, который имелся налицо во Франции или Германии, — у нас не было.

Бессистемность и безыдейность управления министерством генералом Сухомлиновым ярко обнаружились при составлении таких основных военных законоположений, как «Положение о полевом управлении войск». «Венцом всех работ по реорганизации армии, — пишет генерал Ю. Данилов, — должна была послужить переработка «Положения о полевом управлении войск в военное время». Этим положением должны были определяться: организация высших войсковых соединений, управление ими, устройство тыла и служба всякого рода снабжения. Действовавшее положение было издано в девяностых годах прошлого столетия и при современных условиях являлось совершенно неприменимым. Это показала еще война 1904-1905 гг., на период которой пришлось внести массу коренных изменений.

Несмотря на ряд комиссий, работавших над новым проектом, дело не клеилось, и только к январю 1913 г., когда составление проекта по ходатайству отдела генерал-квартирмейстера было изъято из тормозивших его комиссий и сосредоточено при названном отделе Генерального штаба, работу удалось окончить. Проект встретил, однако, много возражений, преимущественно со стороны ведомств, занимавших привилегированное положение и желавших видеть своих представителей более самостоятельными, нежели это было определено общей схемой. Рассмотрение его затянулось на срок выше года, и только надвинувшиеся события 1914 г. ускорили благополучное разрешение дела. То, что казалось неразрешимым при мирных условиях жизни в течение многих месяцев, было разрешено в предвидении войны — в одном ночном заседании. Только 16/29 июля 1914 г., т.е. всего за три дня до начала войны, было утверждено верховной властью одно из самых важных для военного времени положений».

Еще в большей степени проявилась несостоятельность министерства Сухомлинова при проведении необходимой реформы в законоположениях о всеобщей воинской службе, ибо подобная реформа требовала не только углубленного научного понимания современной войны, но и широкой точки зрения на все стороны государственной жизни. Мы опять приведем здесь выдержки из книги генерала Ю. Данилова «Россия в мировой войне».

 «Основанием всей нашей военной системы являлся Устав о воинской повинности, изданный еще в царствование императора Александра II и, конечно, значительно устаревший. Чувствовалась и в правительственных кругах и в думских сферах — настоятельная необходимость его полной переработки. Но на это необходимо было время. И вот, чтобы надежнее и поскорее двинуть  дело, Государственная дума приняла решение отказывать правительству в увеличении ежегодно утверждавшегося ею контингента новобранцев до тех пор, пока не будет проведен через законодательные учреждения новый Устав...»

«Сложность вопроса, внутренние междуведомственные трения, которых всегда было немало, привели к тому, что новый Устав о воинской повинности был утвержден в 1912 г. Став, таким образом, законом незадолго до войны, он почти не оказал влияния на условия фактического комплектования армии и порядок переведения ее на военное положение. К тому же, новый Устав недалеко ушел от своего предшественника и ни в какой мере не обеспечивал русской армии мирного времени превращения ее, с объявлением войны, в вооруженный народ».


Фрагмент из книги Андрея Зайончковского «Первая мировая война» [2]:

«Начало стратегической подготовки войны 1914-1918 гг. может быть отнесено к 1871 г. Уже в апреле 1871 г.  фельдмаршал Мольтке в своем очередном мемуаре писал, что «опаснейшим испытанием для существования молодой Германской империи была бы одновременная война ее с Россией и Францией, и так как возможность  такой комбинации не может быть исключена, то следует заблаговременно принять в расчет средства для обороны  в таких условиях». С этого момента и вплоть до 1914 г., в течение 44 лет, в Большом генеральном штабе в Берлине велась разработка плана войны на два фронта, в конечном счете ясно установившая основную идею операции против Франции и России, четкое распределение всех германских сил и характер первоначальных военных действий. 

С заключением в октябре 1879 г. союза с Австро-Венгрией начальник германского Генерального штаба  устанавливал роль австро-венгерских вооруженных сил при совместной борьбе обоих союзников против Франции и России. С присоединением Италии к Центральному союзу в 1882 г. в Берлине учитывалось использование итальянских сил для военных целей Тройственного союза, но участию итальянской армии никогда не придавалось первостепенного значения вследствие ясно сознававшейся в Берлине шаткости военно-политических связей между Италией и Австро-  Венгрией. 

Зато экономическое порабощение Турции, особенно после прибытия в Константинополь германской миссии Лимана фон Зандерса, делало ее послушным орудием в руках Германии, а положение вещей на Балканском полуострове делало для германской дипломатии небезосновательным расчет на возможность привлечения на свою сторону Румынии и Болгарии и объединения, таким образом, в один сплошной фронт всей средней Европы от Северного до Средиземного моря. 

Два упрека относительно стратегической подготовки к войне обычно ставятся Союзу центральных государств: отсутствие писаной военной конвенции между ними, которая жестко определяла бы взаимные оперативные обязательства контрагентов союза, и умолчание об объединенном руководстве союзными силами, особенно ввиду территориальной неразделенности государств союза, дававшей право считать их территорию единым театром войны. Однако первый упрек отчасти отвергается на основании статьи 1 союзного договора между Германией и Австро-Венгрией, по которой обе державы обязывались помогать друг другу всеми своими вооруженными силами при нападении России на одну из них. Отсутствие более конкретных оперативных обязательств между обеими армиями объясняется политическими причинами. Германский Генеральный штаб не желал заранее открывать  своих карт союзнику, военную ценность которого он расценивал невысоко. Нужно было считаться и с формальным участием Италии в союзе.

Вместе с тем Германия опасалась оказаться на буксире у австрийской  дипломатии, политика которой в течение 35 летнего существования союза не раз стремилась спровоцировать  войну ради сепаратных интересов лоскутной империи. Политика мешала также установлению единого верховного командования.

Оба начальника генеральных штабов постоянным личным общением устраняли надобности в документе, который мог вредно отразиться на свободе действий обеих армий в обстановке действительной войны. Вопрос о едином союзном командовании, как свидетельствует опыт всех коалиционных  войн, в том числе и мировой, не может быть разрешен удовлетворительно, так как затрагивает основные права  верховной власти каждого государства, участвующего в союзе. Единое союзное главнокомандование к концу  мировой войны формально было достигнуто на обеих сторонах, но по существу оно оставалось только  деликатным компромиссом, опиравшимся лишь на добровольное согласие союзных правительств.

На другой стороне, у французов и у русских, дело с планом войны формально обстояло лучше, но по ясности руководящей идеи, по смелости ее проведения в жизнь и по четкости союзнического взаимодействия их план значительно уступал германскому. Если можно миновать более или менее случайные эпизоды франко-русского сближения в 1875 и в 1878 гг., то возникновение Союза Центральных держав надо считать окончательным толчком, который побудил французское и русское правительства одновременно пойти навстречу друг другу для заключения, в противовес Центральному союзу, в августе 1891 г. союзного договора, а через год — военной конвенции, подписанной, по уполномочию правительств, генералами Буадефром и Обручевым и  окончательно ратифицированной в январе 1894 г.

Оба правительства обязывались в случае нападения на одно из их государств выступить всеми силами против врага, причем статьей 3 конвенции определялось выставление против Германии со стороны Франции 1 300 000 человек, а со стороны России — от 700 000 до 800 000 человек с целью заставить Германию вести борьбу одновременно на востоке и на западе. По статье 4 генеральные штабы обеих держав должны были находиться в  постоянных между собой сношениях для практического осуществления указанного выше обязательства. Во время последнего совещания обоих начальников генеральных штабов (1913 г.) Жоффр особым протоколом изменил в конвенции цифру выставляемых Францией сил до 1 500 000 человек, с указанием срока их мобилизации на 10-й день и начала наступления на 11-й день, взамен чего Жилинский (начальник русского Генерального штаба) заявил о выставлении большей части из обещанных 800 000 человек к 15-му дню на германской границе и о немедленном их наступлении на территорию Германии. На основании периодически дополнявших военную  конвенцию протоколов совещаний французский Генеральный штаб оказывал веское влияние на русское  железнодорожное строительство, причем правительство Франции охотно предоставляло денежные капиталы для  развития в желаемом для Франции смысле русской железнодорожной сети. 

Итак, на одной стороне задолго до войны существовала писаная военная конвенция и в дополнение к ней  периодические совещания начальников генеральных штабов, закреплявшиеся протоколами. На другой стороне  не было конвенции и зафиксированных на бумаге стратегических постановлений. Преимущества оказались на  последней стороне, так как именно русский план операций, скованный формальными требованиями конвенции,  вызвал, как будет видно дальше, непоправимые ошибки в исходных операциях русской армии. 

В дополнение к военной конвенции в 1912 г. была заключена в Париже франко-русская морская конвенция, которой устанавливалось распределение задач обоих союзных флотов и обеспечение ими, с учетом также и британского флота, господства Антанты на европейских морях. 

Что касается Англии, то участие ее в военном выступлении держав согласия не было, по принципам британской  политики, оформлено предварительными обязательствами и ограничивалось в последние годы перед войной  официозными совещаниями начальников французского, британского и бельгийского генеральных штабов.

Еще менее точно были координированы стратегические намерения морских сил держав Антанты. Среди них господствующую роль бесспорно занимал сильнейший флот Англии. В 1912 г. британское и французское правительства подписали, однако, два секретных документа. Один касался распределения морских сил обеих держав: французский флот в случае войны сосредоточивался в Средиземном море, а охрана Ла Манша и Атлантического побережья Франции возлагалась на британский флот. Другим письменным соглашением оба  правительства обязывались при неизбежности европейской войны подписать военную и морскую конвенции, заранее выработанные французским и английским генеральными штабами. Проще говоря, с приближением  войны автоматически вступали в силу означенные конвенции, как это и произошло в действительности в августе 1914 г. Накануне самой войны, в мае и июне 1914 г., все три правительства Антанты намеревались заключить  общую военно-морскую конвенцию относительно распределения союзных флотов и вытекающих из него  оперативных задач. Ввиду существовавшего уже по этому вопросу соглашения между Францией и Англией  оставалось тот же вопрос урегулировать между Англией и Россией. Переговоры между обоими правительствами о заключении морской конвенции были прерваны наступившей войной».


Фрагмент из книги Нормана Стоуна «Первая мировая война. Краткая история»[3]:

«За четыре года мир будто шагнул из 1870 года в 1940 год. В 1914 году кавалерия гарцевала под бравурную музыку, австрийский князь Клари-Альдринген облачился в парадную военную форму, которую прежде надевал по случаю торжества в Букингемском дворце, и на первых военных иллюстрациях изображались солдаты со штыками и разрывами шрапнели над головой. Все как в 1870 году.

Крепости готовились к длительным осадам, медицинская помощь была примитивной, и тяжело раненные чаще всего умирали. К 1918 году все переменилось, и французские генералы уже разработали новый метод ведения войны — взаимодействие танков, пехоты и авиации на манер германского блицкрига (молниеносной войны) 1940 года. Война превратилась в страшного убийцу — унесла десять миллионов жизней, и французский писатель Луи Фердинанд Селин, сам врач, назвал ее «вакцинированным апокалипсисом». Медицина за четыре года достигла таких успехов, каких не имела ни до, ни после войны. В 1918 году не удавалось спасти только один процент раненых.

В 1914 году еще мало кто осознавал ужасы войны. Людьми овладела странная эйфория. Войска уходили на фронт под восторженные возгласы возбужденных толп. Генералам, гордо восседавшим на боевых конях, виделись статуи, возведенные в их честь на городских площадях. Еще ни одна война не начиналась при таком массовом непонимании ее природы и трагичности.

Нашло помутнение мозгов и на британцев. Министр иностранных дел сэр Эдуард Грей, выступая 3 августа 1914 года в палате общин, назвал войну с Германией правильной, и его речь была встречена чуть ли не овацией. Он заявил, что Великобритания пострадает в любом случае — «будем мы воевать или останемся в стороне», — чем и убедил членов парламента.

Британская экономика почти на пятьдесят процентов, а германская — на треть зависели от внешней торговли, в значительной мере со странами Европейского континента. Разрыв торговых связей угрожал безработицей и банкротством компаний и предприятий. Другой правительственный министр (ушел в отставку) предупреждал: обострение социальных проблем из-за кризиса в торговле приведет к беспорядкам, аналогичным революции 1848 года, когда спокойствие в Европе нарушили массовые бунты в городах. Банкиры, сэр Фредерик Шустер из банка Англии, например, убеждали всех: войну надо закончить за полгода.

Сами же генералы считали: у них есть все необходимое на длительное время — и миллионы людей, и продовольствие, и обмундирование, фураж, вооружения, транспортные средства. Но банкиры оставались при своем мнении. Кто и как оплатит войну? Британцы и французы не испытывали недостатка в финансах, чего нельзя было сказать о Германии: у федеративного государства имелось множество самых разных затрат. Венгерский министр финансов барон Телески, когда его спросили, как долго он сумеет оплачивать войну, сказал: три недели. Золотые запасы иссякнут (в 1914 году еще в ходу были золотые монеты), начнется массовый выпуск бумажных денег, а это значит: инфляция, все больше и больше грязных, замусоленных банкнот, быстро теряющих свою стоимость. В результате — обострение социальных проблем, бедные станут еще беднее, начнется голод. Именно это и произошло в России, где в 1917 году вспыхнула большевистская революция, и чуть не случилось в Италии, где инфляция подскочила до семисот процентов. Банкиры не ошибались в своих расчетах.

Так или иначе, армии уходили на войну ослепленные иллюзиями: все закончится быстро, «к Рождеству будем дома». Когда верховное главнокомандование России — Ставка — запросило новые пишущие машинки, ей ответили: война будет недолгой, нет нужды в лишних расходах, обойдетесь старыми машинками. Генералы обещали женам слать письма каждый день, и скоро им не о чем стало писать. Австро-венгерский командующий (писавший чужой жене) спал на железной койке; русское главнокомандование устраивало ежедневные религиозные службы и отреклось от водки, если, конечно, не было иностранных гостей. К ноябрю возникла большая потребность в присутствии иностранцев, и русский хор пел «Князя Игоря». Общей для всех стран была иллюзия скоротечной войны. Отсюда — расчет на быстрое, мощное наступление, безоглядное использование всех средств, которые следовало бы приберечь с прицелом на будущее. Заблуждались военные стратеги и в своих надеждах на крепости, артиллерию, конницу.

Северная Франция и Бельгия были испещрены крепостями, стратегически стоявшими над реками, служившими естественными препятствиями для любого агрессора. Особенно много их располагалось по берегам протяженной, извилистой франко-германской реки Мёз (Маас); названия крепостей то и дело мелькают в истории войн, начиная со Средних веков: Льеж, Намюр, Мобеж, Динан, Верден, Туль, Антверпен. Они имели мощные укрепления и тысячи пушек. В восьмидесятых годах девятнадцатого века их модернизировали, придерживаясь основополагающего правила: главную цитадель должно окружать кольцо фортов, защищающих крепость от вражеской артиллерии. В девяностых годах пушки стали стрелять дальше, а снаряды потяжелели. Надо было сооружать еще больше фортов и более сложные и мощные укрепления из бетона.

К 1914 году состязание в мощности выиграли пушки. Тяжелые гаубицы могли выпускать снаряды на расстоянии десять миль, а крепости превратились в главную мишень и одновременно в западню для своих защитников, которые были в большей безопасности, когда находились в невидимых для противника траншеях, вырытых за стенами фортов. Земля нейтрализует взрывы лучше, чем бетон, даже самый прочный. Не случайно уже в первый год войны, не выдержав штурма, пали все крепости. Льеж, на границе Германии и Бельгии, продержался всего два дня.

Аналогичная, хотя и менее драматичная ситуация сложилась и с кавалерией. Во время Крымской войны бригада легкой кавалерии атаковала русские батареи, но сумела к ним лишь подобраться. В 1914 году и это стало невозможным. Пехотинцы могли поразить из винтовок и всадников, и коней на расстоянии одной мили, а артиллерист — на расстоянии трех миль. Однако на территории, не занятой противником, конница еще приносила пользу. По крайней мере она могла обнаружить вражеские позиции, в этом отношении кавалерия была незаменима. Двигатель внутреннего сгорания был еще несовершенен; почти все из пятидесяти немецких грузовиков поломались в горных Арденнах. Однако лошадям каждый день необходимо давать по десять килограммов фуража, и это ложилось тяжелым бременем на линии обеспечения в ущерб снабжению пехоты.

Война на Западе начиналась с сапог, седел и горнов, впереди шли французские драгуны и немецкие уланы. Австро-венгры использовали седла, приспособленные для комфортной верховой езды. В жару эти седла натирали спины бедным животным, реквизированным у крестьян, и драгуны возвращались из первого рейда на территорию русских, ведя коней за узду. Русской кавалерии, прорвавшейся в Восточной Пруссии, пришлось отойти из-за нехватки фуража. Почтенный Хан Нахичеванский, один из доблестных татарских всадников царя (татарскую конницу царь особенно благодарил за подавление революционного мятежа в Одессе в 1905 году), не мог сесть на коня из-за геморроя.

Войны, запомнившиеся европейцам, были непродолжительными — особенно франко-прусская война 1870 года, — и их мало интересовала гражданская война в Америке, которая действительно была долгой и кровопролитной. Поэтому ни одна из держав не боялась атаковать первой.

Но начали войну немцы. Они действовали по плану Шлиффена: мощное наступление на Западе через Бельгию. Правое крыло германских войск должно продвигаться на северо-запад от Парижа, в это время французы сосредоточились на своей основательно укрепленной восточной границе и, не исключено, собирались вторгнуться в южную Германию. Французы окажутся в ловушке, рассчитывал Шлиффен, но и предупреждал (в 1905 году): его план осуществим только в том случае, если армия будет значительно больше, чем тогда.

В 1914 году Германия выставила миллион семьсот тысяч человек, Франция — два миллиона, добавив к этому числу сто тысяч британцев и бельгийцев. В целом немцы лучше подготовились к войне. Когда проводится всеобщий призыв в армию, то новобранцы проедают и изнашивают основную часть военного бюджета и немного денег остается для обучения профессиональных солдат — сержантов или унтер-офицеров — и приобретения сложной техники. Французы прибегли к всеобщей воинской повинности как средству возбуждения национального патриотизма. Почти половину населения составляли крестьяне, не умевшие правильно говорить по-французски. В армию брали всех, включая монахов.

В Германии больше внимания уделялось обучению и оснащению войск. Немецкие генералы не хотели раздувать их численность и на место офицеров ставить людей, которые «размывали» бы воинские доблести Пруссии. Немцы меньше тратились на рекрутов; у них было втрое больше унтер-офицеров, чем сержантов у французов, и неизмеримо больше, чем в России, где унтер-офицеры немногим отличались от нижних чинов. Французам недоставало тяжелой артиллерии, какая наличествовала в Германии; их тяжелая артиллерия находилась в крепостях.

Им недоставало и двух других видов вооружений, имевшихся у немцев. У французов не было легких минометов, способных выбрасывать снаряды по навесной траектории (45 градусов) и таким образом поражать цели за укреплениями и даже в лесу, чего не мог сделать настильный огонь (16 градусов). Французы не имели даже лопаток, называвшихся по-военному шанцевым инструментом. Трудно обнаружить на расстоянии солдата, окопавшегося в земле: он практически неуязвим, опасность грозит ему лишь во время массированного артобстрела. У немцев были лопаты, у французов — нет.

Почему? Ответить на этот занимательный вопрос можно, наверное, таким образом. Немцы, готовившие меньше солдат, берегли их и не хотели, чтобы они поддавались панике. Французы, следуя традициям революционных войн, имевших место сто лет назад, шли в бой большими построениями, напоминавшими революционные колонны, и несли даже больше потерь, нежели в линейных порядках восемнадцатого века. Французских солдат по-прежнему одевали в яркие красные и синие цвета, а другие армии давно уже перешли на тусклые тона; даже шотландцы носили килты цвета хаки».


Фрагмент из книги Анатолия Уткина «Первая мировая война» [4]:

«Русское развитие осуществлялось при помощи западного капитала и знаний. Через европейские пути сообщения проходило товаров на 2,5 млрд. рублей, через азиатские — в 10 раз меньше. Черное море и Балтика были главными путями для России во всех смыслах. А в экономике страны развитие происходило при активнейшем участии европейского и американского капитала. Нефтяная промышленность Кавказа контролировалась англичанами, добыча меди и платины на Урале и Кавказе осуществлялась британскими и американскими компаниями. Трамвайными депо в городах владели бельгийцы, 70 процентов электротехнической промышленности и банковское дело принадлежали немцам. С 1888 г. главным источником капитала для России становится Франция. Французские займы России и инвестиции в России достигли колоссальной суммы в 25 млрд франков. После соглашений 1907 г. между Петербургом и Лондоном в Россию начинает активно проникать британский капитал — рост его в 1908 — 1914 гг. был очень впечатляющим. В результате иностранные банки и фирмы заняли в России исключительно важные позиции. Если в 1890 г. в России было лишь 16 компаний с капиталом, контролируемым иностранцами, то в 1891-1914 гг. иностранный капитал возобладал в 457 новых промышленных компаниях. Основанные на базе западного капитала компании были в среднем богаче и могущественнее собственно российских. В среднем на российскую компанию к 1914 г. приходилось 1,2 млн., а на иностранную — 1,7 млн рублей…

Экономические отношения России с Францией и с германскими партнерами вплоть до середины XIX в. шли в ногу. В период между 1841 и 1850 гг. торговля с Францией (85 млн франков) была вполне сопоставима с торговлей с Германией (73 млн франков). Но последующая половина века изменила это соотношение. К началу нашего века германская торговля увеличилась в 11,5 раз, а французская — лишь в 3 раза. В 1901-1905 гг. импорт России из Германии составлял 35,8% ее общего импорта, а импорт из Франции лишь 4,3. Договор 1905 г. дал экономическому наступлению Германии новый импульс. В 1913 г. доля Германии в импорте России составила почти половину его, а доля Франции — 4,6%. Общий объем торговли России с Германией накануне первой мировой войны составил 1095 млн рублей, а с Францией — 157 млн.

Вторым по важности партнером России в торговле к 1914 г. стала Англия, но и в этом случае нужно отметить, что британская торговля по объему была в 4 раза меньше немецкой. Собственно говоря, Британия на протяжении более чем полувека, предшествовавшего войне, теряла свои позиции в России, предприняв усилия по изменению этой тенденции лишь после 1907 года…

Германия завладела половиной русской торговли. От нее зависела модернизация страны, от нее же исходила опасность превращения России в экономического сателлита. Германия приложила чрезвычайные усилия для занятия доминирующих позиций в России, действуя энергично и с примерной немецкой методичностью. В России жили примерно 170 тыс. германских подданных и 120 тыс. австро-венгров (что трудно сопоставить с 10 тыс. французов и 8 тыс. англичан).

То был уникальный случай, когда огромная страна, обладавшая неисчерпаемыми ресурсами, зависела от концентрированной мощи гораздо более развитого партнера. Как пишет американец Дж. Спарго, «хладнокровная, безжалостная манера, с которой Германия осаждала Россию со всех сторон, как в Азии, так и в Европе, систематические усилия по ослаблению своей жертвы, его экономическая эксплуатация вызывает в памяти удушение Лаокоона и его сыновей. Троянские жертвы были не более обречены в объятиях монстра, чем Россия в руках Германии».

Германское экономическое проникновение, по мнению английского историка Б. Пеэрса, «было чем-то вроде триумфального шествия по России, и у русских появилось нечто вроде привычки позволять немцам делать в России все, что они считали необходимым для себя. Теперь Германия стояла огромной враждебной силой между Россией и европейской цивилизацией...

У России был не просто мощный сосед, мировой лидер, меняющий глобальное соотношение сил. Германия, загнавшая в свою тень Францию и доминировавшая в торговле с Россией, по доле в мировом промышленном производстве (14,8%) к началу мирового конфликта обошла Англию. В 1914 г. Германия производила 17,6 млн т стали — больше, чем Россия, Британия и Франция, вместе взятые. Германский «Сименс» доминировал в европейской электротехнической промышленности, «Байер» и «Хехст» производили 90 процентов мировых красителей. Угля Германия добывала в 1914 г. 277 млн т, тогда как Россия — 36 млн, а Франция — 40 млн т. Германия стала посягать на континентальное преобладание не только в экономическом, но и в военном и политическом отношении. Военный бюджет Германии достиг в 1914 г. 442 млн долл. против 324 млн у России и 197 млн у Франции.

Система Меттерниха еще поддерживалась мудрым Бисмарком, но показалась устаревшей канцлерам Бюлову и Бетман-Гольвегу. Именно нарушение равновесия погубило систему. Возвышение Германии заставило остальных объединиться ради самозащиты, привело к союзу против нее Франции, России и Британии. Для России это был непростой выбор. Еще в годы войны с Турцией (1878) военный министр Милютин указывал: условия русской индустрии, финансов и культуры таковы, что России опасно противостоять первоклассной европейской державе. «Чего же можно ожидать в будущем, если Россия будет вовлечена в большую европейскую войну и не будет вполне подготовлена к тому, чтобы твердо стать уже не против одних турок, а против миллионных армий, отлично устроенных и снабженных всеми усовершенствованиями современной техники?» {41}

Сверхзависимость от Германии порождала смятение и недовольство тех национальных элементов в России, которые (по разным причинам) желали диверсифицировать связи с Европой, осуществить независимый курс, выйти на уровень экономической независимости. Русские видели перед собой две главные цели: первая (и основная) — оторваться от германской пуповины, стать самостоятельным индустриальным центром; вторая — избежать преобладания в Европе германского «второго рейха». Сказывались и ущемленная национальная гордость, и озлобление теснимых немецкими производителями конкурентов на внутреннем российском рынке. В окружающем Германию мире ослабить монополию Германии хотели две стороны — русская, стремящаяся к подлинной экономической самостоятельности своей страны, и западноевропейская правящие круги Франции и Британии боялись германского доминирования в европейской зоне, которое послужит основанием для германской гегемонии в мире.

Враждебность к германскому экономическому могуществу была в России ощутимой на обоих флангах политического спектра. Справа ее разделяли партии крупного русского капитала; слева — народники и их политические наследники социалисты-революционеры. Представители русского национального капитала цитировали слова министра торговли Тимирязева: «Мы не можем позволить, чтобы русская промышленность была полностью сокрушена германской индустрией» {42}.

Русские капиталисты указывали на отступающих перед натиском германских компаний российских производителей. По меньшей мере три политические партии буржуазии: кадеты, октябристы и умеренные правые — призвали в 1914 г. к денонсации «невозможного, несправедливого, оскорбительного и наносящего материальный ущерб» торгового соглашения, навязанного Германией России в период ее военного кризиса {43}.

Аналитики социально-революционных кругов (скажем, эсер Огановский) утверждали, что Россия принимает черты германской колонии, русское население превращается в объект эксплуатации со стороны германского монополистического капитала. Социал-демократы видели в Германии молодого и агрессивного хищника, стремящегося к мировому переделу.

В результате в России набрало популярность движение за освобождение страны от германского экономического засилья».


Фрагмент из книги Вячеслава Щацилло «Первая мировая война 1914–1918. Факты. Документы» [5]:

Министр иностранных дел Германии фон Ягов — императору Вильгельму II, 23 июля 1914 г.

Берлин

Посол в Лондоне телеграфирует:

«Я секретным образом узнал, что сэр Эдуард Грей заявит графу Менсдорфу, что британское правительство использует свое влияние для того, чтобы сербское правительство приняло австро-венгерские требования, если они умеренные и совместимы с самостоятельностью сербского государства».

(Пометка Вильгельма: «Не его дело решать этот вопрос, это дело императора Франца-Иосифа!»)

Между прочим. Грей сегодня вновь просил меня передать, что он старается в Петербурге влиять в интересах австрийской точки зрения.

(Пометка Вильгельма: «Это невероятное британское бесстыдство…»)

Посол в Лондоне получает инструкции говорить в том духе, что мы не знали австрийских требований, но рассматривали их, как и утренний вопрос Австро-Венгрии, на который мы не компетентны воздействовать.

(Пометка Вильгельма: «Правильно. Это нужно ясно и отчетливо заявить Грею! Для того чтобы он понял, что я не признаю никаких шуток. Грей совершает ошибку, ставя Сербию на один уровень с Австрией и другими великими державами! Это неслыханно! Сербия — это банда грабителей, которых нужно прибрать к рукам за их преступления, Я не стану вмешиваться в вопросы, которые вправе решать лишь сам император! Я ожидал эту телеграмму, и она меня не удивила! Чисто британская манера мышления, манера приказывать свысока, которой нужно дать должный отпор! Вильгельм».)

*  *  *

Телеграмма сербского регента королевича Александра Николаю II 24 июля 1914 г.

Вчера вечером австро-венгерское правительство передало сербскому правительству ноту относительно покушения в Сараеве. Сербия в сознании своих международных обязательств заявила с первых дней ужасного преступления, что она осуждает это злодеяние и готова открыть следствие на своей территории в том случае, если Дело, которое ведется австро-венгерскими властями, докажет соучастие некоторых ее подданных. Но требования, заключенные в ноте австро-венгерского правительства, несовместимы с достоинством Сербии как независимого государства и излишне для нее унизительны. Требуется, между прочим, в категорической форме от нас декларация правительства в официальной газете, приказ короля по армии, в котором мы осуждали бы враждебный дух против Австро-Венгрии и вместе с тем высказали бы себе самим упреки за преступное попустительство по отношению к коварным проискам, далее нам ставят условием присутствие австро-венгерских чиновников в Сербии как для совместного участия с нашими в следствии, так и для наблюдения за выполнением остальных мероприятий, указанных в ноте. Нам дают 48-часовой срок для принятия всего, в противном случае австро-венгерская миссия выедет из Белграда, Мы готовы принять те требования Австро-Венгрии, которые совместимы с положением независимого государства, а также и те, кои ваше величество, по ознакомлении с ними, посоветуете нам принять; мы строго накажем всех тех, участие коих в покушении будет доказано. Среди условий находятся и такие, которые требуют перемен в нашем законодательстве, и для сего нам необходимо время. Срок назначен слишком краткий. Австро-венгерская армия сосредоточивается около нашей границы и может нас атаковать по истечении срока. Мы не можем защищаться. Посему молим ваше величество оказать нам помощь возможно скорее. Ваше величество дало нам столько доказательств своего драгоценного благоволения, и мы твердо надеемся, что этот призыв найдет отклик в его славянском и благородном сердце. Я являюсь выразителем чувств сербского народа, который в эти трудные времена молит ваше величество принять участие в судьбах Сербии.

Александр

 

*  *  *

Министерству иностранных дел Германии, 24 июля 1914 г.

Вена

… Для того чтобы демонстрировать свои хорошие намерения по отношению к России, граф Берхтольд вызвал к себе сегодня русского поверенного в делах, чтобы с ним подробно поговорить об отношении Австро-Венгрии к Сербии…

Он заявил, что Австрия отнюдь не претендует на сербскую территорию. (Пометка Вильгельма: «Осел! Санджак Австрия должна взять, иначе сербы подойдут к Адриатическому морю».)

Берхтольд далее заявил, что он не помышляет об изменении существующего соотношения сил на Балканах к в Европе. (Пометка Вильгельма: «Это изменение придет и должно прийти само собой. Австрия должна получить на Балканах господствующее положение по отношению к другим меньшим странам за счет России, иначе не будет покоя».)

Чиршский 


Романов Петр Валентинович — историк, писатель, публицист, автор двухтомника «Россия и Запад на качелях истории», книги «Преемники. От Ивана III до Дмитрия Медведева» и др. Автор-составитель «Белой книги» по Чечне. Автор ряда документальных фильмов по истории России. Член «Общества изучения истории отечественных спецслужб».


Примечания

[1] Николай Головин. Военные усилия России в Мировой войне. В 2-х Т. Париж: Т-во объединённых издателей, 1939.

[2] Андрей Зайончковский. Первая мировая война. СПб.: Полигон, 2002.

[3] Норман Стоун. Первая мировая война. Краткая история. М.: «АСТ», 2010.

[4] А.И. Уткин. Первая мировая война. М: «Культурная революция», 2013

[5] Вячеслав Щацилло. Первая мировая война 1914–1918. Факты. Документы. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

0 Комментариев


Яндекс.Метрика